научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 На этом сайте сайт Водолей 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 



Шепард Люциус
ЗОЛОТАЯ КРОВЬ
Посвящается Майклу и Мэри Рита
Марк Зисинг и Ральф Вичинанца,
Лу Ароника и Дженнифер Херши,
Стюарт Шифф и Крис Лотте,
Элис Тернер и Гарднер Дозуа, а также Эллен Дэтлоу,
Боб Фрейзер и Арчи Феннер – перед вами я в неоплатном долгу
ГЛАВА 1
Вечером в пятницу 16 октября 186… года в замке Банат состоялся бал, на подготовку к которому ушло более трех столетий. Правда, сугубо церемониальной стороне, внешнему блеску и великолепию этого события отводилось второстепенное значение. Основные же усилия и время были потрачены на то, чтобы, взрастив и смешав несколько линий крови смертных, получить редчайшую из эссенций, выдержанный напиток непревзойденного аромата и букета – Золотистую. Трясясь ночами в поездах и каретах, днем останавливаясь на постоялых дворах, изо всех уголков Европы съезжались члены Семьи, чтобы принять участие в церемонии Сцеживания. И вот, облачившись в блестящие вечерние платья и фраки, – кое-кто в сопровождении смертных слуг, которые, хоть и были по-своему красивы и хорошо одеты, на фоне хозяев казались серенькими пони, чей удел – вести на беговую дорожку чистокровных, – они собрались в бальной зале, напоминавшей пещеру. Ее мшистые каменные своды покоились на контрфорсных арках, освещалась она десятками серебряных светильников, а доминантой ее интерьера был камин таких размеров, что в нем вполне можно было зажарить целого медведя. Среди собравшихся гостей были представители де Чегов и Валеа – ветвей, в ту пору враждовавших между собой из-за земель. Но в эту ночь все разногласия были оставлены и воцарилось шаткое перемирие. Звенел смех, велись изысканные беседы, кружились в танце пары, и со стороны могло показаться, что это царственные особы из сотни разных стран собрались на какое-то пышное торжество, а не вампиры слетелись на свое сборище.
Но разговоры отдельных гостей выбивались из общего праздничного настроя. У камина стояли двое мужчин и женщина, пламя отбрасывало на их лица красноватый свет. Они обсуждали спорную тему: не следует ли Семье, гонимой врагами, перебраться на Дальний Восток, в непроходимые первозданные места, куда еще не ступала нога человека и где их племя труднее было бы обнаружить. Эту идею отстаивал старший из двух мужчин, Роланд Агенор, основатель рода Агеноров, чье положение летописца и историка Семьи усиливало убедительность его доводов. Высокий, аристократической внешности, с густой седой шевелюрой, он был похож на отставного офицера или достигшего пика своих возможностей элегантного атлета зрелых лет. Его противницей в споре была госпожа Долорес Каскарин-и-Рибера, смуглокожая красавица с черными волосами до пояса и хищными чувственными чертами лица. Фактически она выступала от имени реакционно настроенной части Семьи, считавшей, что в борьбе нельзя ни просить, ни давать пощады, – эта позиция воплощала в себе традиционное презрение Семьи ко всем смертным. Третьим в этой группе был Мишель Бехайм, худощавый молодой человек, ростом еще выше, чем Агенор, с волнистыми каштановыми волосами и необыкновенными большими черными глазами, придававшими его лицу почти женскую утонченность и страстность и укреплявшими впечатление, что он всегда готов разразиться какой-нибудь пылкой речью, – правда, сейчас он находился в полной растерянности. Пользуясь покровительством Агенора, он не мог не держать сторону историка. В то же время его совсем недавно приняли в Семью, он был среди слабейших ее членов – не прошло и двух лет с ночи ею посвящения кровью, и ему невозможно было устоять перед красотой и пылом госпожи Долорес, перед яркой, обольстительной мощью традиции, дух которой стоял за ней. Он поймал себя на том, что невольно кивает ее словам, не в состоянии отвести взгляда от смуглых выпуклостей ее грудей и изгиба жестоких сочных губ, вдруг представив себя с ней в постели, в самых разных позах. Стоя рядом с ней, он совсем потерял чувство реальности, и, когда Агенор призвал его дать отповедь какому-то утверждению госпожи, Бехайм вынужден был признать, что потерял нить ее рассуждений. Агенор неодобрительно взглянул на него, а госпожа Долорес презрительно рассмеялась.
– Роланд, я сомневаюсь, что он произнес бы что-нибудь стоящее, – сказала она.
– Прошу прощения, – начал было Бехайм, но Агенор не дал ему договорить:
– Пусть мой юный друг не так давно с нами, однако, позвольте заверить вас, он обладает весьма проницательным умом. Известно ли вам, что до своего посвящения он успел добиться должности начальника сыскного отдела парижской полиции? Полагаю, в его возрасте еще никто не достигал таких высот.
Госпожа Долорес изобразила всем своим видом почтение.
– В нашем споре опыт полицейского совершенно бесполезен.
На этот раз начавшего говорить Агенора перебил Бехайм:
– Сударыня, при всем к вам уважении, хотел бы заметить – не требуется ни богатого опыта, ни искусного ума, чтобы прийти к заключению о неминуемости перемен – как во всем мире, так и в Семье. Едва ли благоразумно придерживаться принципа «Смерть или бесчестие», особенно если принять во внимание, что он полностью лишает нас возможности отстаивать свою честь в будущем.
– Вы еще не услышали песнь вашей крови, – сказала госпожа Долорес. – Это очевидно.
– Неправда! – возразил Бехайм, не уверенный, впрочем, говорит она о чем-то реальном или просто прибегает к метафоре. – Ваши доводы целят в мою гордость, мое чувство чести. Но даже честь и гордость не должны существовать в отрыве от действительности, иначе они – лишь измышления тщеславного ума. Как вам доподлинно известно, изобретены лекарственные средства, позволяющие нам обойтись без темного сна и иных живописных неприятностей, что столь долго сопутствовали нашему состоянию, и таким образом мы можем заниматься чем нам заблагорассудится и в дневное время – пока на нас не падает свет. И недалек тот час, когда наши ученые мужи, возможно, из тех, что уже сейчас трудятся на службе у моего господина, – он кивнул на Агенора, – откроют способ, который позволит нам свободно разгуливать днем. Это неизбежно. А с такими переменами не должны ли и мы сами полностью измениться? Полагаю, должны. Мы вынуждены будем пересмотреть нашу роль в делах мира. Думаю, когда-нибудь мы откажемся и от нашего нынешнего отношения к смертным, объединившись с ними в грандиозных начинаниях. Возможно, нам никогда не удастся сделать это с полной искренностью, открыв им, что мы собой представляем. Но пусть хоть как-то.
– Перспектива шляться под солнечными лучами меня не слишком соблазняет, – ответила госпожа Долорес. – Что же касается объединения с людьми в чем-либо, кроме как утолять ими свой голод, – у меня нет слов, чтобы выразить свое омерзение. А потом вы еще предложите нам советоваться с коровами на пастбище. Примерно то же по гнусности своей.
– Мы все когда-то были смертными, сударыня.
– Чувствуется влияние Агенора.
– На меня никто не влияет, – вспылил Бехайм. – Изволите доказательств – буду рад их представить.
Лицо госпожи Долорес на миг исказил гнев, который сменило изумление.
– Дерзость порой забавна, – процедила она. – Но берегитесь – она не всегда будет встречена столь благосклонно.
Ее глаза, устремленные на Бехайма и раскрывшиеся чуть шире, слегка потемнели, в них прибавилось блеска; казалось, они одновременно затаили угрозу и обещали страстные ласки. По его плечам пробежала дрожь, и он вдруг как будто стал маленьким, ослабел, словно съежился под неодобрительными взглядами огромной толпы, но ему было понятно – это не что иное, как действие пристального взгляда госпожи Долорес. В нем читался весь груз прожитых ею лет – согласно молве, двухсот девяноста – и грозный запас накопленной силы. Он был беспомощен перед ней, как загипнотизированная змеей птица, которую ужасает и в то же время притягивает уготованная ей судьба. Казалось, лицо ее и все тело изломались, будто отраженные в воде, да и сама бальная зала словно искривилась, темные пространства разрослись, пламя свечей заколыхалось мигающими огненными кинжалами, все вокруг приняло очертания бредовой грезы – меж групп рослых изящных привидений, словно вышедших из какого-то видения Эль Греко, уходили вдаль призрачные коридоры. И вдруг кошмар рассеялся так же быстро, как перед тем пришел, он растворился бесследно, предоставив его самому себе, как ребенка, проснувшегося среди ночи и обнаружившего, что сбросил на пол одеяла, под которыми было так жарко, отчего и приснился дурной сон.
– В своем сценарии вы упускаете из виду ту печать страсти, которой отмечена наша природа, потребность владеть и властвовать, – продолжила госпожа Долорес как ни в чем не бывало.
Бехайму, не успевшему еще окончательно прийти в себя, не сразу удалось привести в порядок мысли, но надменное выражение лица госпожи Долорес подстегнуло его и помогло обрести твердую почву под ногами.
– Я ничего не упускаю из виду, – ответил он. – И не отрекаюсь от своей природы. Теперь я принадлежу Семье, и так тому и быть. Однако я склонен иначе, нежели вы, трактовать сущность состояния, в котором мы пребываем. В то время как вы упорно утверждаете, что неведомыми злыми божествами нам дозволено творить все, что угодно, я смею полагать, что мы поражены недугом, самые яркие симптомы которого – жажда человеческой крови и долголетие. У нас уже есть некоторые доказательства этого. Я, конечно же, имею в виду открытые представителями рода Валеа вещества, что время от времени образуются в крови смертных и, очевидно, являются одним из факторов, позволяющих немногим избранным остаться в живых после смертельного укуса и таким образом породниться с Семьей.
– Долголетие! – повторила за ним она. – Тускловатое словцо для обозначения бессмертия.
– Сударыня, вам куда больше, чем мне, известно о наших Тайнах. Но даже вы, надеюсь, не будете отрицать, что имеются некоторые сомнения относительно характера этого так называемого бессмертия. Потому-то и важно изменить те взгляды на наше состояние, которых вы придерживаетесь. Если мы хотим достичь настоящего бессмертия и избежать тех гротескных превращений, что несет с собой жизнь, длящаяся много веков, нам нужно лечиться от этой болезни в надежде смягчить ее долгосрочные последствия. Если мы и дальше будем считать себя непредсказуемыми повелителями ночи, изменчивыми господами и госпожами, которые, при всей своей силе, пылая этим болезненным жаром, обречены на ужас такого существования, то мы в точности такими и останемся. Это, конечно, может утолить показную жажду саморазрушения, но и только. По моему мнению, в крайностях насилия и жестокости мы не столько следуем велению нашей природы, сколько потворствуем эмоциям, сопутствующим больному сознанию. Действительно, мы уже не принадлежим к смертным. И у меня нет желания вернуться в их число. Как и вы, как все мы, я полюбил эту лихорадку. И все же я не думаю, что некоторое видоизменение нашего поведения погубит нашу природу.
– Вы еще дитя, чтобы судить об этом, – сказала госпожа Долорес. – Да, вы говорите с большим воодушевлением, но ведь ясно, что вы марионетка, которой управляет образ мыслей вашего хозяина. Возможно, вы и способны ощутить кое-что из того, что чувствую я, но вам незнакома острота этих переживаний. Вы не познали еще имена теней, неотступно преследующих нас.
– Быть может, вы и правы. Но можно сказать и иначе: причина в том, что симптомы болезни, странности восприятия и тому подобное у меня не зашли столь далеко, как у вас – Бехайм поднял руку, предупреждая ее возражения. – Сударыня, мы можем спорить до бесконечности. Логика – инструмент гибкий, и мы оба сумеем выстроить с его помощью нужный нам обман. Но я к этому не стремлюсь. Все дело в трактовке, и я лишь предлагаю вам попытаться понять мою точку зрения ради того, чтобы облегчить наш удел. Согласитесь: приверженность традиционным взглядам в последнее время скорее мешала, чем помогала нам. И что плохого в том, чтобы допустить возможность иного, более перспективного пути развития?
Госпожа Долорес рассмеялась, как показалось Бехайму, вполне добродушно.
– С какой логической гибкостью вы доказываете мне тщетность использования гибкой логики!
Бехайм склонил голову, признавая ее остроумие, и собирался с новым пылом продолжить спор, но тут Агенор, взглянув на лестницу в западном конце залы, на массивные двери черненого дуба, к которым она вела, сказал с дрожью в голосе:
– Это она!
И почти сразу двери растворились, явив толпе белокурую девушку в прозрачной ночной сорочке. Она двинулась вниз по ступенькам, подобрав подол рубашки с каменного пола, неся с собой знакомый запах крови смертных. Да, знакомый, но такого насыщенного, нежного букета еще не было в жизни Бехайма. Он, как и все, повернулся к ней. Тонкий аромат разбудил в нем жажду. Он был столь осязаемым, что его воображению предстала картина сада – там по берегам алой реки растут розы, среди которых можно бродить, а в воздухе висит таинственная золотая дымка, кружащаяся в такт томному биению сердца.
Девушка шла сквозь толпу, застывшую вокруг нее словно по мановению волшебной палочки. Редко встретишь такую красоту среди смертных! Она была стройна, бледна, волосы кукурузного оттенка искусно вспенены цветком орхидеи. Кремовые бугорки ее грудей покрывал едва прорисовывающийся узор голубоватых жилок. Она приблизилась к ним, замедлив шаг рядом с долговязым, хищного вида гостем и его слугой, и Бехайм увидел ее глаза – настоящие россыпи драгоценных камней: радужные оболочки – точь-в-точь как бирюза, а на них – крапинки топаза и золота; верхняя губа чувственно и капризно выпячена. Лицо своенравной девочки, еще не совсем уверенной в своей привлекательности, ощущающей, но не вполне понимающей силу своих телесных чар. Выпуклость ее живота, груди, столь уязвимые в своих шифоновых гнездышках, и, конечно же, манящий зов ее крови привели Бехайма в исступленный восторг. У него потекли слюнки, пальцы скрючились. Он вдруг обнаружил, что дрожит, едва сдерживаясь, и, не в силах более выносить ее присутствие рядом с собой, опустил глаза. Если один только аромат крови Золотистой способен вызвать такую безумную жажду, каково же было бы отведать ее?
Он провожал ее взглядом – она неторопливо удалялась с ленивой грацией, как будто летним днем вышла прогуляться по парку. Члены Семьи расступились, образуя коридор, по которому она вернется к лестнице, а затем войдет в палату, где проведет ночь и следующий день под защитой Патриарха. Но уже почти скрывшись из виду, она вдруг застыла, обернулась и посмотрела на Бехайма. Потом сделала несколько нетвердых шагов обратно, к нему. Ее сжатые руки были сплетены на животе; казалось, она была взволнована: рот приоткрылся, щеки пылали. Ее пристальный взгляд с новой силой подстегнул его жажду. Рассудок отступил, Бехайм более не владел собой и уже подался вперед, но не успел прикоснуться к девушке – кто-то вцепился ему в плечо и рванул назад. Взбешенный тем, что ему хотят помешать, он развернулся, занес руку для удара, но, увидев каменное лицо Агенора и почувствовав на себе силу этих светящихся черных глаз, сразу остыл и понял, сколь грубо нарушил правила приличия. Как бы в подтверждение, по толпе прокатился шепоток, послышался приглушенный смех. Значит, они всё видели. Никто не пропустил. Вот и госпожа Долорес за ним следила: выражение лица у нее торжествующее. Так, может быть, это она каким-то образом руководила чувствами и поведением девушки, а заодно и его безумным порывом – чтобы унизить его? Горя от стыда, он рванулся к ней, но Агенор снова удержал его, с неумолимой силой обхватив рукой за шею и потянув к себе. Смешки, начав было переходить в хохот, стихли, и в зале повисла напряженная тишина.
– Отпустите меня, – потребовал Бехайм. – Я ничего не сделаю. Пустите.
Агенор с видимой неохотой освободил его.
Бехайм поправил помятый фрак и бросил на госпожу Долорес взгляд, полный ненависти. На миг она, похоже, смутилась, в ее лице мелькнула неуверенность, но она быстро овладела собой.
– Уж не хотите ли вы бросить мне вызов? – насмешливо сказала она.
– Одно дело, чего я хочу, и другое – что обязан делать, подчиняясь традиции, – ответил Бехайм. – Но клянусь вам, сударыня, вы еще пожалеете о том, что произошло сегодня.
Несколько представителей рода Каскарин подошли поближе к госпоже Долорес, изготовившись встать на ее защиту, а за спиной Бехайма точно так же подтянулись родственники Агенора.
– Подумайте хорошенько, кузина, – сказал ей Агенор, – стоит ли вам затевать войну с Агенорами.
Чуть помедлив, госпожа Долорес подала своим защитникам едва заметный знак отступить, удостоила Агенора отрывистым кивком, резко развернулась, шурша юбкой, и прошествовала в другой конец залы.
Бехайм хотел было поблагодарить своего наставника, но не успел раскрыть рта, как Агенор, устремив взгляд поверх его головы, тихо сказал:
– Возвращайся к себе.
– Господин, я лишь…
– Вдобавок к своей глупости ты еще и глухой? – Агенор набрал в легкие воздуха. – Я взял тебя в ученики, увидев в тебе сдержанность и умение взвешивать свои действия – качества, которые, как я надеялся, сохранятся у тебя и после вступления в Семью. Сегодня ты выставил меня таким же безмозглым болваном, каков ты сам. Ступай же!
Бехайм стоял как вкопанный, сам не свой от стыда.
– Если ты сию минуту не уйдешь, – холодно проговорил Агенор, – я тоже могу не сдержаться. Слышишь?
Бехайм, сбивчиво бормоча извинения, подался на шаг назад и, кидаясь из стороны в сторону, прячась от нацеленных на него взглядов, устремился вон из бальной залы.
ГЛАВА 2
Не будь рядом с ним его служанки Жизели, присутствие которой действовало на него успокаивающе, одному Богу известно, что мог бы натворить Бехайм той ночью. Покинув залу, он бежал по тускло освещенному коридору, мимо ниш со старинными портретами, которые были окутаны саванами из пыли и теней, а гнев его все нарастал, в распаленном мозгу роились картины кровавой мести. Добравшись до своих апартаментов – трех просторных комнат с высокими потолками в западной части замка, он больше был готов к тому, чтобы столкнуться в схватке с госпожой Долорес, чем всю ночь мысленно возвращаться к постигшему его унижению. Но при виде Жизели в ночной сорочке, ее светло-каштановых волос, точеной фигурки, редкой красоты широкоскулого личика с надутыми губками – все в ней напоминало Золотистую, – его голод вновь проснулся, хотя он был утолен всего несколько дней назад, и Бехайм, без единого слова приветствия, опрокинул ее на кровать под балдахином, застеленную черным шелковым покрывалом, откинул с ее шеи волосы, закрывавшие вену, и яростно впился – неистово, отчаянно, давая выход жажде мести, представляя себе, что высасывает кровь из госпожи Долорес. Еще немного, и он совсем забылся бы в своем бешенстве, упился бы этой кровью, перейдя черту, но вот голод ослабел, и, еще не совсем изживший возбуждение, он отвалился от Жизели и медленно обвел взглядом комнату, пропитываясь похоронным настроением, создаваемым свечами, обитыми черным бархатом стульями, ветхими от древности гобеленами и высокими окнами с закрытыми чугунными ставнями. Под боком у него жалобно вздохнула Жизель, и, вдруг вспомнив, что это живое существо, а не просто источник пищи, он почувствовал раскаяние: вот, набросился на нее, как зверь. Он не только гордился своей терпимостью к смертным, тем, что позволял себе смотреть на них не просто как на быдло, но даже испытывал особую нежность к Жизели – странную смесь отцовских чувств, мужского влечения и романтической влюбленности, и сейчас понимал: только что он проявил к ней то самое презрение и равнодушие, которые так порицал в споре с госпожой Долорес.
Он перевернулся на бок и встретил взгляд ее светло-серых глаз, серьезно изучающих его. Она так и не проронила ни звука. По холмику ее правой груди растеклась кровь. Когда он прикоснулся, чтобы вытереть ее, Жизель задрожала.
– Я думала, это будет посвящением, – сказала она. – Ты все пил и пил, не давал мне пощады.
– Прости, я тебя напугал.
– Мне не было страшно.
Она провела пальцами по тому месту на груди, с которого он стер кровь, посмотрела, что осталось на кончиках пальцев.
– Почему ты медлишь с моим посвящением? Ведь ты знаешь, как я его жду.
– Боюсь тебя потерять.
– Может быть, наоборот, я останусь твоей навеки.
– А вдруг нет?
Она приподнялась, опершись на локоть.
– Ты уже знаешь? Я не пройду посвящение?
– Этого знать никому не дано. Просто вероятность всегда не очень высокая. Я сто раз говорил тебе об этом.
Она снова легла, устремив взгляд в балдахин.
– И пусть. Хочу попытать счастья. Будь я с кем-нибудь другим – с кем-то из де Чегов, к примеру, мне б не отказали.
– У де Чегов даже после успешного посвящения тебя, скорее всего, забили бы насмерть.
Она хотела возразить, но Бехайм, которого этот спор начинал раздражать, оборвал ее:
– Ты не представляешь себе, как опасен мир, в который тебе хочется попасть. Но если ты настаиваешь, если по-настоящему хочешь этого, – он сел и склонился над ней, уперев руку в подушку рядом с ее головой и накрыв ее своим телом, – я посвящу тебя сию же минуту.
Она удивленно вскинула брови, потом в ее глазах под мечтательной дымкой просквозило желание, и он уже подумал, что она сейчас примет его предложение, но она отвела взгляд и едва слышно прошептала:
– Я, оказывается, все-таки боюсь.
– Послушай, – с облегчением вздохнул он. – Посвящение ждет своего часа – тогда у нас, собственно, и не будет другого выбора. Так всегда бывает. Наступит миг, когда мы отдадимся ходу вещей, услышим зов, когда нам полностью станет ясно – это оно, и тогда мы оба многое поставим на карту: ты – свою жизнь, я – жизнь с тобой. Не исключено, что тем, кто не умеет дождаться этой всепоглощающей жажды посвятить и быть посвященным, суждена смерть, что эта жажда меняет химический состав нашего организма, так что нам открываются новые возможности. Мы так мало обо всем этом знаем. Но верь, этот миг обязательно настанет, и тогда я посвящу тебя – не потому, что ты меня уговорила, а из любви.
Она снова повернулась к нему:
– Ты ведь понимаешь, почему я так тороплюсь? Я хочу быть с тобой каждую ночь. Вечно. А жить так, не знать, что впереди…
– Доверься мне. И верь себе.
– Попробую.
Она обняла его за талию и приблизила губы к его губам, овеяв его лицо теплым дыханием.
– Скажи мне… – Она не договорила.
– Что?
Она покачала головой:
– Нет, ничего.
– Ну конечно, ничего.
– Я хотела спросить тебя о смерти.
– Не понимаю.
– Когда посвящали тебя, ты прошел через смерть, правда?
– Через смерть… – с отсутствующим видом повторил он, вспоминая. – Да, полагаю, это была она.
– Расскажи мне!
Он поднял взгляд на балдахин, нависавший над ними, подобно раздувшемуся черному брюху.
– То, что я знаю о смерти, тебя не утешит.
– Почему ты так говоришь? Ты ведь не…
– Ты надеешься услышать от меня, что смерть – еще не конец, что есть жизнь после нее, что ее побеждает какая-то абсолютная сила, что души взмывают из тьмы, чтобы с песнопениями парить в лучах света. Что ж, знай: за пределами этой жизни действительно существует нечто – только ты там не найдешь успокоения. Там тебя ждут кошмары почище, чем ужас простого умирания.
– Но что они собой представляют?
– Я дал клятву никому об этом не говорить.
– Ну пожалуйста! Я…
– Не могу! Может быть, однажды ты сама познаешь Тайны, но до тех пор ты должна принимать все, что я скажу, на веру.
Она опустила голову, прижавшись лбом к его груди, ее густые волосы покрыли его лицо, она шептала ласковые слова. Его опять кольнула совесть: он пользуется ею, как вещью, он лишил ее нормальной жизни, посеял в ней стремление к тому, чего она, возможно, никогда не достигнет.
– Ах, если бы ты поступила ко мне на службу по своей воле! Если бы ты без принуждения пошла на все тяготы и опасности, связанные с этой ролью!
– Я иду на них сейчас.
– Да, но в самом начале ты не знала о том, что тебе предстоит. Если б знала, мне, наверное, было бы легче примирить свою любовь с теми испытаниями, на которые я тебя обрек.
– Господин… – начала было она.
– Я не господин! Совсем не господин.
– Мне ты господин, – возразила она. – Теперь мне и не вспомнить женщину, что убегала от тебя в ту ночь по улицам Монпарнаса, но то была не я. Она ненавидела тебя, боялась. Но ее больше нет, а я, живая, обожаю тебя.
Эти слова обожгли Бехайма сильнее, чем ее мольбы, и он крепче прижал ее к себе, гладя ее волосы, спину, бедра. Помимо его воли она почти сразу откликнулась ласками, поднесла губы к его уху и прошептала:
– Мишель, я хочу сегодня быть с тобой!
Его желание разжег не столько ее пыл или готовность ее тела, сколько его собственное стремление побыть человеком, сохранить то человеческое, что еще оставалось в нем. И когда она разделась донага, когда его одежда была сброшена на пол, забытая страсть ожила в нем. Опершись на локти, глядя сверху на ее прелестное личико, безмятежное, ждущее, на совершенные груди с кружками цвета засохшей крови, он почувствовал необоримое мужское влечение, а погрузившись в нее, ощутив, как ее бедра со сладкой податливостью кренятся и вздымаются, он испытал еще и ту власть и полноту, что познает любовник в миг близости.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19
 текила sierra silver 0.7 л 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я