https://wodolei.ru/catalog/mebel/shkaf/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Так и есть, — ответила я. — Сегодня я должна была отправиться на ужасно скучный танцевальный вечер. Вы представляете, что это такое — дебютантки и засидевшиеся девицы. Только благодаря страшному нагромождению лжи мне удалось поехать с вами.
— Вам так сильно этого хотелось? — спросил он.
Возможно, на меня подействовало то, что спало напряжение, охватывавшее меня всю неделю; возможно, сыграло роль то, что мне хотелось вести себя с Филиппом естественно, — но я ответила честно.
— Да, — проговорила я. — Мне очень этого хотелось.
— Я рад, — сказал он. — Ваш отказ чрезвычайно расстроил бы меня.
Как ни странно, от его слов веяло холодом. Он опять перешел на официальный тон. Опять спрятался за свою сдержанность, опять ускользал от меня, хотя я прекрасно знала, что в первые мгновения встречи он был искренне рад видеть меня.
Внезапно меня охватила отчаяние. Но я заставила себя встряхнуться.
— Я ни за что на свете не отказалась бы от поездки в Лонгмор, — беззаботным тоном проговорила я. — Я очень много читала о его сокровищах, о картинах и гобеленах. Не знаю, сможете ли вы вынести долгую экскурсию, которую вам придется устроить для меня. Вы будете водить меня по залам до тех пор, пока я не удовлетворю свою страсть к осмотру достопримечательностей.
Он засмеялся.
— Так вот почему вы так хотели поехать.
— Естественно! — с невинным видом ответила я.
— А вы что подумали?
— Я не всегда уверен в том, что думаю, когда нахожусь рядом с вами, Лин, — ответил он. — Иногда вы кажетесь мне молодой девушкой, а иногда — умудренной опытом пожилой дамой, которая пытается помочь молодому человеку проложить свой жизненный путь так, чтобы он не наскочил на подводные камни.
— Но сегодня путь прокладывать будете вы, обещаю вам.
— О Боже! — вздохнул он. — Мне следовало бы пригласить вас в ресторан — теперь я вижу, какую страшную ошибку совершил.
— Рестораны посещают те, кто ненавидит своих мужей и жен и кто не может содержать хороших слуг, — сказала я.
Это глубокомысленное высказывание принадлежало не мне, а одной симпатичной подруге Анжелы; от нее я и услышала его две недели назад и с его помощью достигла цели: Филипп рассмеялся.
— А ваша сестра не против того, что вы поехали одна? — поинтересовался он.
— Вовсе нет, — ответила я. — Вы забываете, что я уже вышла из возраста дебютанток. К тому же она обрадовалась, что у нее будет свободный вечер.
— Мне совестно, что я не пригласил ее, — признался он. — Но я решил, что, если мы будем одни, мы сможем спокойно поговорить.
— Я ненавижу приемы, — сказала я.
— Как я погляжу, вы, оказывается, трудный ребенок, — заметил Филипп. — Что же делать родителям с красавицей дочкой, которая ненавидит приемы, которую не интересуют рестораны и которая не выносит толп?
Меня порадовало, что он это запомнил.
— Думаю, я выйду замуж за помощника приходского священника и обоснуюсь в каком-нибудь отдаленном приходе, где всего с десяток прихожан.
— Мне кажется, в этой жизни вас ждет нечто большее, — совершенно серьезно проговорил он.
— Так или иначе — мне все равно придется выйти замуж, — сказала я. — У меня нет образования, меня С детства готовили именно к такому образу жизни. Я сомневаюсь, что мне когда-либо удастся найти работу няни.
— Выходит, вы очень старомодная девушка, — заключил он.
— Вот именно, — согласилась я. — Последняя роза времен короля Эдуарда. Филипп засмеялся.
— Вам надо быть осторожней, — заметил он, — а то вы станете остроумной женщиной, и тогда вам придется образовать свой салон и день и ночь принимать гостей.
— Я больше не раскрою рта! — заявила я. — Больше всего на свете я боюсь именно такого времяпрепровождения.
— Вы на самом деле не любите развлекаться? — спросил он.
Я почувствовала, что вопрос задан неспроста, поэтому отбросила шутливый тон.
— Люблю, но только когда развлечение имеет какую-то цель, — ответила я. — Мне кажется бессмысленным, когда люди ежевечерне собираются в чьем-либо доме лишь для того, чтобы выпить и посплетничать. Какой в этом толк? Причем всегда собираются одни и те же, и у них, как я заметила, всегда одни и те же темы для разговора.
— А что вы называете целенаправленным развлечением?
— Заниматься политикой, коммерцией, благотворительностью, — пояснила я.
— Чей склад характера вы унаследовали? — поинтересовался он.
— В какой-то степени мамин, — ответила я. — Честно говоря, я ни на кого не похожа.
— Тогда откуда у вас все это? — спросил он.
— Я и сама не раз спрашивала себя об этом, — призналась я, — но до сих пор не нашла ответ.
Время пролетело быстро, и я не заметила, как мы оказались в Лонгмор-Парке. Обнаружив, что машина уже миновала огромные кованые ворота и теперь медленно движется по дубовой аллее, я не поверила, что прошло целых полтора часа с того момента, как мы выехали из города. Я наклонилась вперед, чтобы лучше рассмотреть построенный из красного кирпича прекрасный особняк времен королевы Анны, стоявший на вершине небольшого холма, который был окружении террасами, спускавшимися к огромному озеру с серебристым зеркалом воды.
Глава 13
Сейчас мне трудно сказать, каково было мое первое впечатление о Лонгморе, но мне кажется, что, несмотря на великолепие и роскошь, он ошеломил меня своим уютом — это был дом, в котором человеку живется легко и где он может обрести покой и счастье.
Теперь я понимаю, почему Филипп так гордился Лонгмором, почему, когда он водил меня по дому и, особенно, когда показывал комнаты его матери, которые не перестраивались со дня ее смерти, его голос дрожал от еле сдерживаемого волнения. Все говорило о том, что его мать была доброй и отзывчивой женщиной. К тому же она обладала совершенным вкусом — об этом свидетельствовала обстановка ее комнат, выдержанная в едином стиле. Во всем — от картин на стенах до расставленных на полках, расположенных рядом с письменным столом, крохотных фарфоровых статуэток — чувствовалась рука истинного знатока.
— Мои родители были безмерно счастливы вместе, — сказал сэр Филипп. — Вам, конечно, известна история о том, как они умерли?
Я ответила, что нет. Мое внимание привлекли два больших портрета, на которых были изображены его отец и мать. Я увидела, что у Филиппа есть сходство с обоими — если характерные черты своей внешности он унаследовал от Чедлеев, то, как было видно на портрете, красивой формы глаза и чувственная и в то же время твердая линия рта достались ему от матери.
— Пожалуйста, расскажите, — попросила я.
— Мой отец долго болел, — начал сэр Филипп, — Он всю жизнь слишком много работал, так как до того, как стать премьер-министром, он занимал различные посты в правительстве. Он относился к тому типу людей, которые работают на износ. Он был далеко не молод: ведь он воевал еще в Крымскую войну. После ранений ему так и не удалось восстановить свое здоровье. Он почувствовал, что больше не может продолжать работать с максимальной отдачей на благо тех, кто избрал его, и подал в отставку. У него состоялся последний разговор с королем, и потом он с матерью поселился здесь.
Две или три недели они прожили спокойно: все время проводили в саду, счастливые, что находятся в Лонгморе, который всегда считали своим домом и который очень любили. Однажды вечером из Лондона прибыл курьер. Правительство пало! Представители партии умоляли моего отца вернуться. Партия оказалась в отчаянном положении и поэтому страшно нуждалась в отце. Его просили взять на себя обязанности хотя бы советника или консультанта, если он не хочет занимать официальный пост. Он колебался, спрашивая себя, в чем заключается его долг. Мама ужасно беспокоилась, так как понимала, что сил в нем осталось гораздо меньше, чем он сам представлял. Она упрашивала его не ездить. В конце концов они решили, что с ответом можно подождать до утра — было уже довольно поздно. Они предложили курьеру переночевать.
Наутро отец объявил, что, как он решил, его долг — вернуться. Мама пришла в отчаяние — ведь она столько лет ждала его отставки, ждала того момента, когда все дни они будут проводить вместе, когда они окажутся далеко от связанных с его работой беспокойств и тревог.
Они вернулись в Лондон, и отец проработал почти четыре года. Он отказался занять какой-либо пост, однако, как я полагаю, его влияние и помощь оказали неоценимую услугу как стране, так и партии.
До сих пор меня удивляет, как ему удалось проработать еще столько лет. Думаю, он решил для себя, что болезни его не одолеть. Он силой воли заставлял себя работать, хотя, как мне кажется, временами его мучили страшные боли, и в эти мгновения он сидел в кресле, судорожно вцепившись в подлокотники, неспособный произнести хоть слово, и только пот градом катился по лбу. Вот тогда мама показала, на что способна истинная любовь. Я ни разу не слышал, чтобы она жаловалась или ворчала, чтобы она упрекнула отца в том, что он слишком много времени провел вдали от нее и все свои силы отдал на благо других. Она все время находилась подле него, старалась, как могла, облегчить его страдания, ухаживала за ним и ночью, и днем.
И настал тот час — доктора предсказывали, что это должно было случиться намного раньше, — когда отцу стало совсем плохо. Мне рассказывали, что это произошло, когда члены кабинета собрались в его доме на совещание. Он о чем-то говорил им. Вот последние слова, которые он произнес: «Во имя Господа и нашей любимой Англии». И без сознания рухнул в свое кресло.
К счастью, я оказался в Лондоне. Со всей Англии съехались родственники и знакомые, причем большинство из них ожидали найти маму убитой горем. Однако, ко всеобщему изумлению, она была совершенно спокойна. Я хорошо помню ее: в черном платье, бледная, она твердым голосом обсуждает, как организовать похороны — кого позвать, какие траурные марши исполнять.
Мы просидели допоздна. Всех восхищало, как она держится. Хотя некоторым ее поведение казалось неестественным. Перед сном мы собрались в холле. Она поцеловала меня, потом один из родственников, которого, возможно, переполняли чувства, сказал: «Эдит, ты держалась великолепно. Ты можешь положиться на нас, мы всегда придем к тебе на помощь».
Она обвела всех грустным взглядом и ответила:
«Спасибо, но теперь мне больше не для чего жить». И поднялась наверх.
Наутро она была мертва; на ее губах застыла спокойная улыбка. Она тихо скончалась во сне. Причиной смерти доктора назвали «остановку сердца», но мы все знали, что ее последние слова заключали в себе истинный смысл: ей действительно не для чего было жить.
Их похоронили вместе. Мне кажется, что те похороны были в некотором роде счастливыми. И хотя мы все скорбели о них, подобный поворот событий являлся наилучшим выходом: в последние годы мой отец страшно мучился, поэтому мы все были рады, что он наконец обрел покой рядом с любимой женой.
Филипп замолчал.
— Какая романтическая история, — тихо проговорила я, смахивая навернувшиеся слезы. — Это замечательно, что они так сильно любили друг друга.
— Да, им повезло!
В голосе Филиппа мне слышалась зависть. Он отвернулся от портретов, и мы направились в картинную галерею, где находились портреты других Чедлеев, многие из которых я уже видела в книге о Лонгмор-Парке.
Мы сели ужинать в четверть десятого и потом пошли в сад. Наши ноги утопали в ковре из мягкой травы, воздух был напоен ароматом чубушника и роз. Вокруг стояла тишина, которая изредка нарушалась криками бродящих в кустарнике павлинов.
— У вас очень красивый дом, — сказала я, оглядываясь на особняк, который высился на фоне темнеющего неба.
— Я очень люблю его, — проговорил сэр Филипп. — Но мне редко удается бывать здесь. Нет, — поспешно добавил он, — это не совсем верно. Я часто устраиваю здесь приемы, но очень редко бываю один. Мне здесь тоскливо одному. Этот дом создан для большой семьи. Вся его история связана со счастливой семейной жизнью нескольких поколений Чедлеев.
Внезапно я ощутила в себе небывалую смелость.
— Почему вы не женитесь? — спросила я. Я почувствовала, как он напрягся. Мой вопрос как бы на мгновение повис в воздухе: то ли он будет воспринят как дерзость, то ли — как дружеское участие.
— Возможно, я боюсь, — наконец проговорил он.
— Чего? — спросила я.
Я ожидала услышать «Оказаться несчастным», но вместо этого он ответила:
— Слишком сильно полюбить. — Я промолчала. Прошло несколько секунд, прежде чем он продолжил:
— Однажды со мной такое случилось. Думаю, вы слышали об этом. Какая-нибудь приятельница наверняка рассказала вам о моем прошлом — если, конечно, этот вопрос интересовал вас настолько, чтобы слушать ее.
— Расскажите сами, — попросила я.
— Нет, — резко ответил он. — Вот об этом я говорить не желаю. Я хочу все забыть.
— А вы когда-нибудь говорили об этом? — спросила я.
— Нет, — ответил он. — Зачем?
— Иногда это самый простой способ забыть прошлое, — объяснила я. — Человек испытывает гораздо большие страдания, когда прячет в себе свои переживания, становится настолько замкнутым, что окружающие перестают сочувствовать ему.
— Откуда вы знаете? — удивился он.
Его вопрос привел меня в замешательство. Мне было трудно объяснить, почему я с такой уверенностью могу рассуждать о том, что касается Филиппа. Его жизнь до мельчайших подробностей была для меня открытой книгой. Я не знала, откуда мне все это известно, — естественно, я не могла рассматривать это явление как результат богатого опыта общения с мужчинами, потому что у меня его вообще не было — просто в моем мозгу находились конкретные факты из его жизни, которые я с полной уверенностью упоминала во время нашего разговора. Если бы я хоть на секунду задумалась об этом, меня охватил бы страх.
— Я уверена, — медленно проговорила я, — что, пытаясь избавиться от печальных мыслей, вы своими действиями, при вашем складе характера, только усиливали свои страдания.
— Вы ничего не можете знать обо мне, — довольно грубо заметил он. — Вы все выдумываете.
— Отнюдь, — искренне призналась я.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33


А-П

П-Я