https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/dlya_dusha/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Женни покраснела, слегка поклонилась и тихо проговорила:
– Прикажете вам чаю?
– В награду за все перенесённые мною сегодня муки, позвольте, – по-прежнему несколько театрально ответил доктор.
– Где это вас сегодня разобидели? – спросил смотритель.
– Везде, Пётр Лукич, везде, батюшка.
– А например?
– А например, исправник двести раков съел и говорит: «не могу завтра на вскрытие ехать»; фельдшер в больнице бабу уморил на за што ни про што; двух рекрут на наш счёт вернули; с эскадронным командиром разбранился; в Хилкове бешеный волк человек пятнадцать на лугу искусал, а тут немец Абрамзон с женою мимо моих окон проехал, – беда да и только.
Все, кроме Женни, рассмеялись.
– Да, вам смех, а мне хоть в воду, так в пору.
– Что ж вы сделали?
– Что? Исправнику лошадиную кладь закатил и сказал, что если он завтра не поедет, то я еду к другому телу; бабу записал умершею от апоплексического удара, а фельдшеру дал записочку к городничему, чтобы тот с ним подзанялся; эскадронному командиру сказал: «убирайтесь, ваше благородие, к черту, я ваших мошенничеств прикрывать не намерен», и написал, что следовало; волка посоветовал исправнику казнить по полевому военному положению, а от Ольги Александровны, взволнованной каретою немца Ицки Готлибовича Абрамзона, ушёл к вам чай пить. Вот вам и все!
– Распоряжения все резонные, – заметил Зарницын.
– Ну, какие есть: не хороши, друге присоветуйте.
– Фельдшера поучат, а он через полгода другую бабу отравит.
– Через полгода! Экую штуку сказал! Две бабы в год – велика важность. А по-вашему, не нового ли было бы требовать?
– Конечно.
– Ну нет, слуга покорный. Этот пару в год отравит, новый с непривычки по паре в месяц спустит. – Что, батюшка, тут радикальничать-то? Лечить нечем, содержать не на что, да что и говорить! Радикальничать, так, по-моему, надо из земли Илью Муромца вызвать, чтобы сел он на коня ратного, взял в могучие руки булаву стопудовую да и пошёл бы нас, православных, крестить по маковкам, не разбирая ни роду, ни сану, ни племени. – А то, что там копаться! Idem per idem – все будем Кузьма с Демидом. – Нечего и людей смешить. Эх, не слушайте наших мерзостей, Евгения Петровна. Поберегите своё внимание для чего-нибудь лучшего. Вы, пожалуйста, никогда не сидите с нами. Не сидите с моим другом, Зарницыным, он затмит ваш девственный ум своей туманной экономией счастья; не слушайте моего друга Вязмитинова, который погубит ваше светлое мышление гегелианскою ересью; не слушайте меня, преподлейшего в сношениях с зверями, которые станут называть себя перед вами разными кличками греко-российского календаря; даже отца вашего, которому отпущена половина всех добрых качеств нашей проклятой Гоморры, и его не слушайте. Все вас это спутает, потому что все, что ни выйдет из наших уст, или злосмрадное дыхание антихристово, или же хитросплетённые лукавства, уловляющие свободный разум. Уйдите от нас, гадких и вредных людей, и пожалейте, что мы ещё, к несчастию, не самые гадкие люди своего просвещённого времени.
– Уйди, уйди, Женичка, – смеясь проговорил Гловацкий, – и вели давать, что ты нам поесть приготовила. Наш медицинский Гамлет всегда мрачен…
– Без водки, – чего ж было не договаривать! Я точно, Евгения Петровна, люблю закусывать и счёл бы позором скрыть от вас этот маленький порок из обширной коллекции моих пороков.
Женни встала и вышла в кухню, а Яковлевич стал собирать со стола чай, за которым, по местному обычаю, всегда почти непосредственно следовала закуска.
Глава тринадцатая.
Нежданный гость
В то же время, как Яковлевич вывернув кренделем локти, нёс поднос, уставленный различными солёными яствами, а Пелагея, склонив набок голову и закусив, в знак осторожности, верхнюю губу, тащила другой поднос с двумя графинами разной водки, бутылкою хереса и двумя бутылками столового вина, по усыпанному песком двору уездного училища простучал лёгкий экипажец. Вслед за тем в двери кухни, где Женни, засучив рукава, разбирала жареную индейку, вошёл маленький казачок и спросил:
– Дома ли Евгения Петровна?
– Дома, – ответила Женни, удивлённая, кто бы мог о ней осведомляться в городе, в котором она никого не знает.
– Это вы-с? – спросил, осклабившись, казачок.
– Я, я – кто те6я прислал?
– Барышня-с к вам приехали.
– Какая барышня?
– Барышня, Лизавета Егоровна-с.
– Лиза Бахарева! – в восторге воскликнула Женни, бросив кухонный нож и спеша обтирать руки.
– Точно так-с, они приехали, – отвечал казачок.
– Боже мой! где же она?
– На кабриолетке-с сидят.
Женни отодвинула от дверей казачка, выбежала из кухни и вспорхнула в кабриолет, на котором сидела Лиза.
– Лиза! голубчик! дуся! ты ли это?
– А! видишь, я тебе, гадкая Женька, делаю визит первая. Не говори, что я аристократка, – ну, поцелуй меня ещё, ещё. Ангел ты мой! Как я о тебе соскучилась – сил моих не было ждать, пока ты приедешь. У нас гостей полон дом, скука смертельная, просилась, просилась к тебе – не пускают. Папа приехал с поля, я села в его кабриолет покататься, да вот и прикатила к тебе.
– Будто так?
– Право.
Девушки рассмеялись, ещё раз поцеловались и обе соскочили с кабриолета.
– Я ведь только на минуточку, Женни.
– Боже мой!
– Ну да. Какая ты чудиха! Там ведь с ума посходят.
– Ну пойдём, пойдём.
– А вы ещё не спите?
– Нет, где же спать. Всего девять часов, и у нас гости.
– Кто?
– Учителя и доктор.
– Какой?
– Розанов, кажется, его фамилия.
– Говорят, очень странный.
– Кажется. А ты от кого слышала?
– Мы с папой ходили навещать этого меревского учителя больного, – он очень любит этого доктора и много о нем рассказывал.
– А что этот учитель, лучше ему?
– Да лучше, но он все ждёт доктора. Впрочем, папа говорил, что у него сильный ушиб и простуда, а больше ничего.
Девушки перешли через кухню в Женину комнату.
– Ах, как у тебя здесь хорошо, Женни! – воскликнула, осматриваясь по сторонам, Лиза.
– Да, – я очень довольна.
– А я пока очень недовольна.
– У тебя хорошая комната.
– Да, хорошая, но неудобная, проходная.
– Папа! у нас новый гость, – крикнула неожиданно Гловацкая.
– Кто, мой друг?
– Отгадайте!
– Ну, как отгадаешь.
– Мой гость, собственно ко мне, а не к вам.
– Ну, теперь и подавно не отгадаю.
Женни открыла двери, и изумлённым глазам старика предстала Лиза Бахарева.
– Лизанька! с кем вы, дитя моё?
– Одна.
– Нет, без шуток. Где Егор Николаевич?
– Дома с гостями, – отвечала, смеясь, Лиза.
– В самом деле вы одни?
– Ах, какой вы странный, Пётр Лукич! Разумеется одна, с казачком Гришей.
Лиза рассказала, что она приехала в город, и добавила, что она на минуточку, что ей нужно торопиться домой. Смотритель взял Лизу за руки, ввёл её в залу и познакомил с своими гостями, причём гости ограничивались одним молчаливым, вежливым поклоном.
– Не хочешь ли чаю, покушать, Лиза? Съешь что-нибудь; ведь это я хозяйничаю.
– Ты! Ну, для тебя давай, буду есть.
Девушки взяли стулья и сели к столу.
– Как у вас весело, Пётр Лукич! – заметила Лиза.
– Какое ж веселье, Лизанька? Так себе сошлись, – не утерпел на старости лет похвастаться товарищам дочкою. У вас в Мереве, я думаю, гораздо веселее: своя семья большая, всегда есть гости.
– Да, это правда, а все у вас как-то, кажется, веселее выглядит.
– Это сегодня, а то мы все вдвоём с Женни сидели, и ещё чаще она одна. Я, напротив, боюсь, что она у меня заскучает, журнал для неё выписал. Мои-то книги, думаю, ей не по вкусу придутся.
– У вас какие большие книги?
– Разный специальный хлам, а из русских только исторические.
– А у нас целый шкаф все какой-то допотопной французской беллетристики, читать невозможно.
– А я часто видал, что ваши сестрицы читают.
– Да, они читают, а мне это не нравится. Мы в институте доставали разные русские журналы и все читали, а здесь ничего нет. Вы какой журнал выписали для Женни?
– «Отечественные записки», – старый журнал и все один и тот же редактор, при котором покойный Белинский писал.
– Да знаю. Мы все доставали в институте: и «Отечественные записки», и «Современник», и «Русский вестник», и «Библиотеку», все, все журналы. Я просила папу выписать мне хоть один теперь, – мамаша не хочет.
– Отчего?
– Бог её знает! Говорит, читай то, что читают сестры, а я этого читать не могу, не нравится мне.
– Женни будет с вами делиться своим журналом. А я вот буду просить Николая Степановича ещё снабжать Женичку книгами из его библиотечки. У него много книг, и он может руководить Женичку, если она захочет заняться одним предметом. Сам я устарел уж, за хлопотами да дрязгами поотстал от современной науки, а Николаю Степановичу за дочку покланяюсь.
– Если только Евгения Петровна пожелает и позволит, я буду очень рад служить ей чем могу, – вежливо ответил Вязмитинов.
Женни поблагодарила.
– Как жаль, что и я не могу пользоваться вашими советами! – живо заметила Лиза.
– Отчего же?
– Я живу в деревне, а зимой, вероятно, уедем в губернский город.
– Приезжайте к нам почаще летом, Лизанька. Тут ведь рукой подать, и будете читать с Николаем Степановичем, – сказал Гловацкий.
– В самом деле, Лиза, приезжай почаще.
– Да, – хорошо, как можно будет, а не пустят, так буду сидеть. – Ах, Боже мой! – сказала она, быстро вставая со стула, – я и забыла, что мне пора ехать.
– Побудь ещё, Лиза, – просила Женни.
– Нет, милая, не могу, и не говори лучше. – А вы что читаете в училище? – спросила она Вязмитинова.
– Я преподаю историю и географию.
– Оба интересные предметы, а вы? – обратилась Лиза к Зарницыну.
– Я учитель математики.
– Фуй, какая ужасная наука. Я выше двойки никогда не получала.
– У вас, верно, был дурной учитель, – немножко рисуясь, сказал Зарницын.
– Нет, а впрочем, не знаю. Он кандидат, молодой, и некоторые у него хорошо учились. Вот Женни, например, она всегда высший балл брала. Она по всем предметам высшие баллы брала. Вы знаете – она ведь у нас первая из целого выпуска, – а я первая с другого конца. Я терпеть не могу некоторых наук и особенно вашей математики. А вы естественных наук не знаете? Это, говорят, очень интересно.
– Да, но занятие естественными науками тоже требует знания математики.
– Будто! Ведь это для химиков или для других, а так для любителей, я думаю, можно и без этой скучной математики.
– Право, я не умею вам отвечать на это, но думаю, что в известной мере возможно. Впрочем, вот у нас доктор знаток естественных наук.
– Ну, как не знаток, – проговорил доктор.
– Мне то же самое говорил о вас меревский учитель, – отнеслась к нему Лиза.
– Помада! Он того мнения, что я все на свете знаю и все могу сделать. Вы ему не верьте, когда дело касается меня, – я его сердечная слабость. Позвольте мне лучше осведомиться, в каком он положении?
– Ему лучше, и он, кажется, ждёт вас с нетерпением.
– Что ж делать. Я только узнал о его несчастье и не могу тронуться к нему, ожидая с минуты на минуту непременного заседателя, с которым тотчас должен выехать.
– Будто вы сегодня едете? – спросил Гловацкий.
– А как же! Он сюда за мною должен заехать: ведь искусанные волком не ждут, а завтра к обеду назад и сейчас ехать с исправником. Вот вам жизнь, и естественные, и всякие другие науки, – добавил он, глядя на Лизу. – Что и знал-то когда-нибудь, и то все успел семь раз позабыть.
– Какая странная должность!
– У нас все должности удивят вас, если найдёте интерес в них всмотреться. Это ещё не самая странная, самую странную занимает Юстин Помада. Он читает чистописание.
Все засмеялись.
– Право! Вы его самого расспросите о его обязанностях: он сам то же самое вам скажет.
– Вот, Женни, фатальный наш приезд! Не успели показаться и чуть-чуть не стоили человеку жизни, – заметила Лиза.
– И ещё какому человеку-то! Единственному, может быть, целому человеку на пять тысяч вёрст кругом.
– А вы, доктор, говорили, что лучший человек здесь мой папа, – проговорила, немножко краснея, Женни.
– Это между нами: я говорил, Пётр Лукич солнце, а Помада везде антик. Пётр Лукич все-таки чего-нибудь для себя желает, а тот, не сводя глаз, взирает на птицы небесные, как не жнут, не сеют, не собирают в житницы, а сыты и одеты. Я уж его пять лет сряду стараюсь испортить, да ни на один шаг не продвинулся. Вы обратите на него внимание, Лизавета Егоровна, – это дорогой экземпляр, скоро таких уж ни за какие деньги нельзя будет видеть. Он стоил внимания и изучения не менее самого допотопного монстра. Право. Если любите натуру, в изучении которой не можем вам ничем помочь ни я, ни мои просвещённые друзья, сообществом которых мы здесь имеем удовольствие наслаждаться, то вот рассмотрите-ка, что такое под черепом у Юстина Помады. Говорю вам, это будет преинтересное занятие для вашей любознательности, далеко интереснейшее, чем то, о котором возвещает мне приближение вот этого проклятого колокольчика, которого, кажется, никто даже, кроме меня, и не слышит.
Из-за угла улицы действительно послышался колокольчик, и, прежде чем он замолк у ворот училища, доктор встал, пожал всем руки и, взяв фуражку, молча вышел из двери. Зарницын и Вязмитинов тоже стали прощаться.
– Боже, а я-то! Что ж это я наделала, засидевшись до сих пор? – тревожно проговорила Лиза, хватаясь за свою шляпку.
– Вы! Нет, уж вы не беспокойтесь: я вашу лошадь давно отослал домой и написал, что вы у нас, – сказал, останавливая Лизу, Гловацкий.
– Что вы наделали, Пётр Лукич! Теперь забранят меня.
– Не бойтесь. Нынче больше бы забранили, а завтра поедете на моей лошади с Женичкой, и все благополучно обойдётся.
Прощаясь с Женни, Вязмитинов спросил её:
– Вы знакомы, Евгения Петровна, с сочинениями Гизо?
– Нет, вовсе ничего не знаю.
– Хотите читать этого писателя?
– Пожалуйста. Да вы уж не спрашивайте. Я все прочитаю и постараюсь понять. Это ведь исторический писатель?
– Да.
– Пожалуйста, – я с удовольствием прочту.
Гости ушли, хозяева тоже стали прощаться.
– Ну, что, Женни, как тебе новые знакомые показались? – спросил Гловацкий, целуя дочернину руку.
– Право, ещё не думала об этом, папа. Кажется, хорошие люди.
– Она ведь пять лет думать будет, прежде чем скажет, – шутливо перебила Лиза, – а я вот вам сразу отвечу, что каждый из них лучше, чем все те, которые в эти дни приезжали к нам и с которыми меня знакомили.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14


А-П

П-Я