зеркальный шкаф в ванну с подсветкой 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Он схватился за пустоту. Весь мир куда-то пропал. Потом все снова стало грозно надвигаться на него, кухонный стол глядел грозно, словно бешеный бык. Большой, опасный, безмолвный, загадочный. Комиссар не мог видеть мчавшуюся куда-то реку, не переносил вид неба, если среди серой массы двигалось хотя бы одно облачко.
Кто- то, он не знал кто, заметил, что у него, по-видимому, психоз и он нуждается в помощи. Но он не нуждался в помощи, он был мертв.
Он ходил взад и вперед и думал слогами. Слоги были хорошие и плохие. Те, что с «а» и «о», — темные и мрачные, с «е» — добрые, с «и» — подлые, с «ей» — глупые, но вот «ай», открытое «ай», таило в себе что-то, что нужно было разгадать.
Кто- то повторил совет — обратиться за помощью, и теперь он узнал говорившего: это была Хорнунг. Он покачал головой и с огромным усилием взял себя в руки. Верней, попытался взять. Еще и еще раз. Ему было больно, жутко больно. Боль сохранилась, но мир стал вновь обитаемым.
Он не читал газет, не слушал радио и не смотрел телепередач. Он просто сидел дома. Они с Хорнунг почти не вспоминали историю с Хеккером. Просто он понял, что она считает себя виноватой, и пытался не злоупотреблять этим. Вот и все.
Попутно он узнал, что лицо Вилли наконец-то было показано в новостях и вскоре после этого его идентифицировали как Мартина Бурмейстера из Хейльбронна. Там он жил один в родительском доме, часто отлучался и, как человек со степенью доктора, пользовался всеобщим уважением. Дом теперь обыскали, но комиссара это не волновало. Вскоре после этого поступило известие из Базеля, что Вилли иногда появлялся там в качестве жениха на «голубой» панели. Но и это больше не интересовало Тойера.
Постепенно жизнь возвращалась к нему. Он не заводил будильник, но стал опять рано просыпаться. Он не горел желанием снова взяться за работу, но уже подумывал о том, что ему когда-нибудь придется это сделать. Дважды за это время он переспал с Хорнунг. Медленно, интенсивно, но без настоящей страсти. Тойер заметил, что ему почти не по силам физическая близость, и подружка его понимала.
Его подчиненные прислали ему открытку с ободряющими словами. Больше всего Тойера тронуло, что от открытки пахло сигаретным дымом. Он представил себе, как Хафнер купил ее и потом бросил в почтовый ящик. (Так оно и было.)
Иногда вечерами он выходил на улицу и пил довольно много вина, но от похмелья не мучился. «У покойников голова не болит», — говорил он, просыпаясь утром, и слушал, как его голос отражается от стен тысячекратным эхом. Потом опять испытывал жажду.
Однажды к нему зашла Ильдирим. Принесла пирожки, запретила говорить на профессиональные темы и выиграла в нарды четыре партии из пяти. Во время последней Тойер сжульничал и передвинул шашки, а она сделала вид, что не заметила. Потом она протянула ему пакет. Бабетта нарисовала для него картинку восковыми мелками — фигурка шута машет рукой на фоне кое-как нацарапанного южного ландшафта. Ильдирим приложила к рисунку бутылку «Раки». Тойер повесил картинку в коридоре.
Немного потеплело. Солнце постепенно отвоевывало себе место среди сырости этой поганой весны. Тойер гулял без куртки и надеялся, что заработает себе насморк. Ему хотелось еще раз встретиться с тем святым подвижником, врачом-отоларингологом, с которым познакомился еще в прежней жизни, до своего убийства. Но так и не заболел. Привидения не подвержены простуде.
В воскресенье, первого апреля, он отправился на службу.
— Сегодня воскресенье, — сказал швейцар. — Вы хотите сегодня приступить к работе? Или это первоапрельская шутка?
Тойер многозначительно поднял кверху палец и важно прошел в здание.
Он попытался открыть свой кабинет, но это у него не получилось, поскольку он и так был открыт.
— Что за свинство! — воскликнул он и темпераментно рванул на себя дверь.
Хафнер, Лейдиг и Штерн уставились на него.
— Шеф вернулся! — просиял Хафнер.
— Эй, карьеристы, что вы тут делаете? — удивленно спросил Тойер.
— Работаем, — ответил Лейдиг.
— Ведь воскресенье.
— Да, — сказал Штерн. — Мы знаем. А вы что задумали?
— Разобрать свой письменный стол, — серьезно ответил Тойер. — Хватит с меня.
Его молодые коллеги потупились.
— Дьявол! — рявкнул Хафнер и тут же задымил как паровоз.
— Апрель, апрель, — лукаво улыбнулся Тойер. — Шутка. Я хотел взглянуть, насколько вы подвинулись.
Штерн облегченно выпустил воздух из грудной клетки, словно обстрелянный морж. Но вскоре общая радость увяла.
— Зундерманна придется выпустить, — сказал Лейдиг. — Нам не удалось его расколоть. Держится он железно — мол, картина продана, он не знает, где она. Его алиби на ночь преступления подтверждено.
— А что Базель? — спросил Тойер.
— Ничего — кроме того, что Вилли там всегда встречался с мальчиками. Одного он называл Давидом. Коллеги его загребли — он оказался без медицинской справки. Они прислали нам его фото, вот оно… — Штерн поднял снимок. — Похож на Зундерманна.
Тойер разглядывал мрачную физиономию подростка. Он в самом деле походил на Зундерманна, но казался менее дерзким.
— Вилли поставил не на ту лошадь, — пробормотал он. — И мы тоже.
— Ну вот, — подытожил Лейдиг, — фактически единственное, что мы выяснили: Зундерманн признался, что и с Вилли немножко «баловался», как он выразился, но к подделке картин не имеет никакого отношения. Хейльброннские коллеги обнаружили у Вилли дома все, что нужно для подделки картин, но ничего такого, что указывало бы конкретно на эту картину Тернера.
Лейдиг сильно похудел, вероятно, в последние две недели он руководил работой группы.
Тойер не согласился с пессимизмом своих коллег.
— Так у него была связь с Вилли? Господи, да это же кое-что!
— Он сказал, — неохотно продолжал Штерн, — что его забавляет, когда старики превращаются в свиней. А к тем троим парням он, разумеется, не имел, по его словам, вообще никакого отношения. Но если и имел, то ловко спрятал концы в воду. Мангеймские коллеги ничего не нашли.
— Они никогда ничего не находят, — проворчал Хафнер. — Пустышки.
Лейдиг зевнул.
— В сексуальной связи нет ничего уголовно наказуемого. А Зундерманн заявляет, что это не его проблема, подделывал там Вилли что-нибудь или нет, они с ним никогда об этом не говорили.
— А эта профессорша Обердорф все еще стоит на своем, что картина подлинная? — Тойер был вынужден напрягать волю, чтобы вернуться к своему прежнему мышлению.
— Без оговорок, — ответил Штерн. — После всего, что было, это звучит как безумие, но мы не располагаем никакими вескими доводами.
Тойер вспомнил что-то забавное и улыбнулся.
— А что Ратцер?
— Тут мы кое-что знаем. — Лейдиг потянулся за своими записями. — Он просто фонтанировал и рассказал нам много. После того как Вилли его наколол, господин студент обиделся и следил за карликом. Он также обратил внимание на историю с Тернером. У него нашли такой же каталог, в котором вы прочли про Фаунса. Вы оказались правы во всем: Ратцер хотел устроить какой-нибудь громкий скандал, не зная точно, что из этого получится. Как это он сказал? — Он пробежал глазами пару записок, прежде чем продолжил: — Вот: «Я хотел все закончить чем-то ужасным, — точно, как вы и сказали, — но какой именно это будет ужас, я решил предоставить высшим силам».
— Вот ведь какой идиот! — от всей души вырвалось у Хафнера. — Впрочем, по-видимому, он получит лишь условное наказание. Так ему и надо.
— Про смерть Вилли он узнал лишь от Ильдирим. После этого забрался в его жилище. Внизу было открыто, ведь это одновременно и вход в винный погребок, и наверху «божий человек», к своему удивлению, открыл дверь конторской скрепкой. Она была лишь захлопнута на защелку и не закрыта на ключ. Вероятно, Вилли в вечер своей гибели лишь ненадолго отлучился из дома. — Лейдиг зевнул.
— Вы помните? — снова подключился Штерн. — Один из той винной братии в погребке на первом этаже сказал, что Вилли что-то записывал в дневник. Мы каждый день звонили в полицию Хейльбронна…
— Они наверняка оглохли от наших звонков, — послышалось уточнение из-за густых клубов дыма.
— Ничего — никаких записей, вообще ничего.
Лейдиг взял у Хафнера сигарету, и тот это стерпел. На какой-то краткий, нехороший момент у Тойера возникло ощущение, что все лучше понимают друг друга и без него.
— Обердорф мы еще не сообщили об… открытии, которое сделала ваша подруга… Хотели дождаться вас. — Молодые коллеги смотрели на него как три школьника, которые вытерли доску и теперь ждут от учителя похвалу и кусочек шоколада.
— У меня нет с собой шоколада, — сказал Тойер.
Его группа молчала.
— Извиняюсь, — буркнул он.
— Вы в самом деле можете уже работать? — осторожно поинтересовался Штерн.
— Я еще никогда не мог работать, — с улыбкой ответил Тойер.
Потом он позвонил Ильдирим. Она заметно обрадовалась, что он снова берется за дело. Свое намерение контролировать почту и разговоры Зундерманна она не смогла реализовать — из-за разделения с властями Мангейма сфер компетенции, но, возможно, на текущей неделе что-нибудь сдвинется с места.
Вечером он ужинал с Хорнунг у нее дома.
— У меня ощущение, что не хватает какой-то детали, чтобы сложилась — да, это слово я уже не могу слышать — цельная картина, — сказал он между двумя вилками салата и поперхнулся.
Так как внезапно перед ним возникла вся панорама этого дела.
От Хорнунг не укрылось, что ее друг внезапно вздрогнул. Она тоже опустила вилку.
— Я что, купила не тот уксус?
— Ах вот что! — воскликнул Тойер. — Вот как все, вероятно, было! Вилли еще студентом зацепился за Обердорфшу — это чудище рано добралось до профессорского ранга! Поэтому он и поддался на уговоры Зундерманна — сфабриковать что-то более внушительное, чем обычно. Он был явно влюблен в этого юнца, а в таких ситуациях люди охотно соглашаются на что угодно, ведь теперь он мог доказать, что он не просто старый карлик, а мастер! Но Зундерманну с самого начала требовались лишь деньги, а наследство, вероятно, лишь укоренило это желание. — Проклятье! Конечно, он терпеть не мог и профессоршу Обердорф, но дело прежде всего. Мальчишка из тех, кто никогда не бывает доволен тем, что имеет!
— Все сказанное тобой имело бы смысл, если бы это он убил Вилли. — У Хорнунг ползли мурашки по спине. Она уже успела привыкнуть к тому, что на ее глазах велось бесконечное расследование, и никаких результатов.
— Но это сделал не он! — воскликнул Тойер. — У него твердое алиби в «Компаньоне» — и поэтому…
— Ну?
Тойер видел все как картину, озаренную тёрнеровским светом. Вид на Гейдельберг, открывающийся ночью с плотины. Маленький Вилли, который понял, что щеголеватый юнец водит его за нос. Рядом с ним стояла Валькирия, вдвое выше серого карлика. Он посвящал ее в свои секреты.
— В картинах времена сосуществуют рядом, — проговорил комиссар и поднялся, как слепой, который вслушивается в шорох многообещающей лотереи. — Он вызвал ее на плотину, чтобы объяснить ей, как она позволила себя провести. И тогда, узнав об этом, она хватает маленького мужичонку и швыряет его в воду. Ее ненависть, по-видимому, безгранична — после лондонской истории еще одна ошибочная экспертиза может ее прихлопнуть навсегда. И она просто не верит. Едва карлик утонул, утонули и его слова. Тот, кто хочет ей зла, зашел в этом слишком далеко, слишком далеко. Теперь она может идти лишь вперед. Но на картине маячит и Зундерманн. Я вижу, как он идет к вилле профессорши, с другого берега он кажется совсем крошечным. Он знает, что она примет картину за подлинник, совершенно уверен в этом, иначе бы и не затевал ничего. Она порвала его магистерскую диссертацию и теперь должна что-то для него сделать. Немножко «би» никогда не повредит, и его забавляет, когда немолодые люди превращаются в свиней… С его помощью…
Хорнунг с сомнением взирала на него.
— Только что я мыслил как художник, — сдержанно извинился Тойер. — Теперь я возвращаюсь назад, к языку слов.
— Мило с твоей стороны.
— Возвращаюсь назад, — мечтательно повторил он. — Возможно, я действительно возвращаюсь назад. Вот только куда? — Он ожидал, что увидит что-то желтое, но видел лишь Гейдельберг с плотины. В неверном свете ночных огней.
На следующее утро, явившись на службу, Тойер мог уже более внятно сформулировать свои соображения. Пришла Ильдирим, присутствовала и Хорнунг, хотя ужасно стеснялась.
— Одна из наших последних проблем — заключение из Лондона. Пока те медлят, Обердорфша может окопаться за таким бруствером. Да она скорей согласится предстать перед миром убийцей, чем усомнится в Зундерманне. Поэтому моя приятельница выразила готовность слетать в Лондон и там еще раз поговорить с экспертами. Ведь лучше нее никто не сумеет рассказать британцам про наши местные тень и свет.
Каждый раз, когда речь шла об открытии, сделанном Хорнунг, в комнате ощущалась некоторая неловкость.
— Лейдиг, мне нужна увеличенная копия картины из «РНЦ», лучшая из лучших. Возможно, в газете есть и другие снимки этой картины. Как это мы, олухи, раньше не сообразили.
Этот упрек был настолько справедлив, что все промолчали.
Смачно и твердо Тойер повторил еще раз:
— Ну что же мы за олухи! Вы — нет, фрау Ильдирим… Хафнер, — продолжал затем сыщик, — в скором времени мы получим поддержку от Мангейма… — Он игнорировал фырканье Ильдирим. — Но до этого мне нужно, чтобы ты немножко потоптался возле Зундерманна. Может, проглядишь его почту…
— Минуточку, — вмешалась Ильдирим. — В конце концов, существуют законы.
— Нет-нет, он не будет читать письма, — солгал старший гаупткомиссар, который постепенно входил в свою обычную роль. — Меня интересуют лишь отправители.
— Из машины я едва ли их прочту.
Тойер схватил за нос ошеломленного комиссара:
— Тогда ты выйдешь из машины. — Он отпустил его и воскликнул: — Хафнер, все ясно? Нагони на мальчика страху.
— Слушаюсь!
Внезапно Тойер вспомнил трех парней в черных кожаных куртках. Он услышал их шаги, увидел нож, в памяти всплыл звериный хрип Дункана…
— Но только не рискуйте, — уже намного тише добавил он.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33


А-П

П-Я