https://wodolei.ru/catalog/mebel/provance/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Дилан искоса бросил взгляд на это окошко и тут же, не останавливаясь, прошел мимо.
Посмотрев на все это, вторая группа начала обсуждение. По двору дефилировал Мерлин, косясь на интересную игру, и время от времени высказывал свои предположения, обычно не лезущие ни в какие ворота.
– Это все – какая-то воровская шайка, бандиты, – сказал Афарви. – Хотя разговоры под одеялом похожи на исповедь.
– Может, тайная политическая организация? – без малейшего запала предположил Эльвин. – Заговорщики?
– Да таких заговорщиков… – сплюнул Фингалл с презрением, – голыми руками можно брать.
– Бандформирование, – уверенно сказал Мерлин. – Хотя не исключено, что бордель.
– Швыряние камней из засады не похоже на исповедь, – робко заметила Гвенллиан. – Это гадание. Очередь к гадалке и… еще два гадания.
– Да! Любит – не любит, плюнет – недоплюнет!.. Я изнемогаю, слушая вас, – сказал Ллевелис. – Это же флирт! Способы флирта!
– Ну и флирт, – с достоинством повторил Мерлин. – Зачем так орать?
Услышав слово «флирт», первая группа играющих перестала покатываться со смеху и подталкивать друг друга локтями в бок и со вздохами передала Ллевелису пальму первенства. Роль пальмы первенства традиционно играл тот самый шарф Мерлина, который он дал Ллевелису с собой на Авалон и так и не получил обратно. Среди студентов ходил даже слушок, что Мерлин потому так крутится вокруг, что хочет как-нибудь заполучить назад свой шарф.
– Ну ничего, – воскликнул Эльвин. – Мы вас сейчас тоже подловим!
Афарви, сильно смущаясь, все же предложил в качестве понятия переизбрание кабинета министров .
– Назначение кабинета министров в Древнем Китае выглядело как запуск воздушных змеев, – горячо зашептал он. – Устраивался такой праздник, император садился на лужайке, и все сановники по очереди запускали воздушных змеев собственного изготовления. В змее ценилось изящество, фантазия и красота. Император назначал министров на должности сообразно проявленному вкусу.
– Афарви, я никогда не стану играть в эту игру, если ты будешь в команде противника, – от души сказала Гвенллиан.
Афарви отвесил четверть поклона. Фингалл подумал немного над этими словами и медленно засопел носом.
– Еще две эпохи, – торопил Ллевелис. – Ну, одну понятно: Европа, XVI век, – интриги, нежелательных соперников убирают с помощью яда. Из десяти человек на званом обеде девять выпили за процветание и неожиданно сыграли в ящик.
Эльвин выразительно захрипел и скончался, потом воспрял и предложил:
– И еще устроим безобразную драку. Выборы кабинета министров в Италии, ХХ век. Выглядит как простая драка с мордобоем.
– Победа наша, – сказал Ллевелис.
Все побежали тащить реквизит. Через двадцать минут первая команда действительно вынуждена была сдаться. Хотя Мерлин и твердил про последнюю сцену, что это борьба в парламенте, ему никто не поверил.
– Вы бы лучше задумали избрание короля, – посоветовал Мерлин, разобиженный тем, что здесь не считаются с его огромным политическим опытом. – Куда интереснее, чем какие-то министры.
– После того, как я вытащу меч из камня, – нарочито медленно и с явным подтекстом проговорил Ллевелис, – всем станет так скучно и неинтересно, что игра просто угаснет сама собой.
В этот момент его взгляд зацепился за Гвидиона – сосредоточенный на какой-то залитой химикатами тетради, он пробирался по нижней галерее в сторону Пиктской башни со связкой книг под мышкой.
– Ну сколько времени можно проводить за изучением обмена у овцы? – попытался приcтыдить его Ллевелис. – Ну хоть в день святого Валентина-то можно не торчать у Змейка?
– Мне очень интересно все, что мы делаем, – твердо сказал Гвидион. – И он только-только начал доверять мне серьезные процедуры…
– Ага!.. Один неверный шаг – и Змейк отправит тебя в Анды вакцинировать диких лам!
…Эту фразу по стечению обстоятельств услышал спускавшийся по лестнице Мак Кехт. Доктор много дней жил в некотором разладе с собой и искал знаки на небе и на земле. В последнее время Рианнон смотрела на него с величайшей внимательностью и интересом, но явно боялась подойти. Мак Кехт радовался и огорчался. Он чувствовал, что ложку он сделал не зря. Но отчего такая опаска была написана на прекрасном лице Рианнон? Быть может, она прочла что-либо о Туата Де Дананн? В истории его народа были скользкие моменты и не совсем приятные личности, в первую очередь он сам, рассуждал Мак Кехт; но Рианнон, несомненно, знала детали его биографии задолго до того, как пришла к нему; вряд ли это могло явиться для нее новостью; о нет.
– В самом деле не мешает заняться этими ламами, – внезапно сказал себе Мак Кехт. – Ведь вакцинация обходит их уже несколько веков.
…Через неделю Мак Кехт приблизился к Рианнон и с необъяснимой улыбкой сказал:
– Видите ли, дорогая Рианнон… Я скоро уезжаю в Анды вакцинировать диких лам. Вы не могли бы немного… поднатаскать меня в языке? А то, боюсь, мне придется объясняться с ними по большей части знаками, – усмехнулся он. Рианнон окинула его взглядом с головы до пят.
– Я? Вас? – спросила она.
– Да, а что? – растерялся доктор.
– Ведь лам нужно, вероятно, убедить в пользе вакцинирования, а не просто хватать их за длинную шерсть и поворачивать тем или иным боком? – предположила Рианнон..
– Да, они… да, – с замирающим сердцем проговорил Мак Кехт. – Если вы не против, пойдемте ко мне, я дам вам материалы… они объясняют сущность вакцинации…
…Гвидион, который мыл пробирки в подсобной комнате при лаборатории, услышал смех и звук хлопнувшей двери.
– Если вы не скажете это на четверть тона ниже, вас поймут не просто неправильно, – вас поймут превратно, Диан, – проговорила Рианнон. – Вы хотели сказать, чтобы все разбились на группы по принципу, кто кому приходится прямым потомком, а сказали, чтобы все разбились на группы, – тут Рианнон всхлипнула от смеха, – которые и отправятся прямиком к праотцам!
– Правда? Я так сказал? – виновато удивился Мак Кехт.
– Какое там вакцинировать диких лам! Вы не сможете подманить даже домашнюю козу!
– Да? – смеялся Мак Кехт. – И что же делать?
– Уговорили. Я еду с вами, – решительно сказала Рианнон.
– Об этом я не мог и мечтать, – сказал доктор Мак Кехт изменившимся голосом и добавил что-то так тихо, что нельзя было расслышать.
– А в какой обуви там ходят по горам, Диан? – деловито спрашивала Рианнон.
– Не беспокойтесь, дорогая Рианнон, вас я буду носить на руках, – долетел голос Мак Кехта.
Гвидион отряхнул руки от капель, тихо снял медицинский халат, повесил его на спинку стула и бесшумно вышел через другую дверь.
– Ну почему?.. – недоумевал Ллевелис. – Почему бы тебе не погодить и не уйти минутой позже? Что б тебе было разузнать, к чему все идет?
– Потому что я студент, и если у преподавателей какие-то дела между собой, какое я могу иметь к этому отношение? – пожал плечами Гвидион.
В марте Мак Кехт и Рианнон на неделю уехали в экспедицию в Анды, и всякий, кому случилось бы видеть, с какой нежностью Мак Кехт поздно вечером в хижине в горах предлагал своей спутнице полюбоваться в его походный микроскоп на его же собственный хромосомный набор – просто так, для развлечения, – согласился бы, что хотя доктору Мак Кехту исключительно не даются традиционные способы ухаживания, ему поразительно удаются нетрадиционные.
* * *
Профессор Курои стоял у двери, выхватывал первокурсников из общего потока и ручищей, широкой, как лопата, подгребал их и заталкивал в дверной проем. Когда наконец они были у него собраны, как кролики в садок, он внушительно навис над ними и сказал ласковым, как ему самому показалось, голосом:
– Всех отправлю в четвертый век! А чтобы вы там не собирались кучками, как вы любите, каждый получит свое задание. МакКольм!
– Есть! – откликнулся МакКольм.
– Вы отправляетесь в Сегонтиум.
– О-о, римский форт? – обрадовался МакКольм.
– Форт там есть. Но не вздумайте подле него околачиваться. Ваша задача другая. Знаете Гланмора из Каэрнарвона?
– Ну да, естественно, – приуныл МакКольм. – Знаменитый богослов.
– Автор средневекового теологического трактата «О пределах Божьего долготерпения», – сказал Курои. – Трактат приписывается ему с седьмого века. Так вот, ваша цель – выяснить: реальное он лицо или нет? Не исключено, что его никогда не было. Однако если Гланмор действительно жил, то тогда и там, куда я вас отправляю. Ровно через три часа я заберу вас от западной стены городской тюрьмы.
– Ну почему тюрьма, почему всегда тюрьма? – угрюмо спросил Фингалл.
Курои взялся за посох.
– Отправляйтесь и попробуйте только не восполнить этот пробел в истории человеческой мысли!..
Это было последнее, что слышал МакКольм, и сразу вслед за тем он приземлился на четвереньки в грязь недалеко от римского форта. «Ну, зачем было с такой силой-то кидать», – пробормотал он, вставая и заправляя рубашку в штаны. МакКольм огляделся. «Понятно, – сказал он себе. – Собора еще не было. А тюрьма – она… да». И Фингалл, слегка почистившись, зашагал, естественно, к форту. Форт напоминал все римские форты на свете, которые строились по одинаковому плану, поэтому кто видел один из них, уже не мог ни с чем спутать другой. Сразу за частоколом он увидел здоровенного легионера, который пинал вола. Дальше с Фингаллом случилось такое, чего он и предполагать не мог. Он мог предположить, что его выкинут из форта пинком, арестуют как лазутчика, что в форте ему не найдется достойного собеседника, потому что все офицеры давно спились, что никто там не будет знать ни Ливия Андроника, ни Тита Ливия… словом, он предусмотрел все возможности. Но то, что с ним случилось, не лезло ни в какие ворота: никто в форте не понимал его латыни!
…Донельзя изумленный Фингалл брел улочками городка, сознавая, что до того, как на него спикирует Курои и схватит его в свои когти, остается двадцать минут. Скромная локальная драка, которой завершилось в форте общее лингвистическое замешательство, оставила его без зуба. Моросил мелкий дождь, как всегда в четвертом веке, по наблюдению Фингалла. Он еще не видел четвертого века без дождя. Как сказал Горонви, сын Элери, когда пытался постучаться в хибарку к одному мыслителю второй половины третьего века и на голову ему обрушился деревянный навес крыльца, «времена упадка, что поделаешь».
У тех немногих компатриотов четвертого века, которые встретились МакКольму на окраине города, были такие рожи, что они скорее могли быть знакомы с предводителем местной воровской шайки, чем с богословом. Фингалл прислонился спиной к надежной каменной кладке тюрьмы и стал ждать, одновременно размышляя, как же ему выпутаться из положения. Узнать что-либо о Гланморе из Каэрнарвона он уже не успевал. Врать Курои он не решался. Честно сказать, что его вдруг потянуло на римских легионеров и вместо того, чтобы искать зануду-богослова, он ринулся бегом в казармы? Фингалл прижался к стене, чтобы на него меньше попадал дождь. «А напрасно ты считаешь его занудой», – подумал Фингалл, сам себе противореча и говоря о себе «ты». «Так, значит, Гланмор-ап-Мэйлир существует?» – подумал Фингалл. «Существует», – подумал он себе в ответ. Тут он повернулся к стене лицом, понимая, что так вести разговор, как ведет его он, невежливо. С ним говорили камни тюрьмы. «Но только тебе следует знать, что сам Гланмор считает себя в первую очередь поэтом и очень бы удивился, если б узнал, что где-то слывет богословом», – сказали камни. «От него дошла только одна вещь. Богословский трактат, – сказал Фингалл. – Но откуда вы его знаете?» «Потому что он много времени проводит здесь», – отвечали камни. «Что ли, его преследуют за веру?» – спросил Фингалл. «Нет, обычно он садится за долги, – отвечали камни. – Как наделает долгов, так и садится». «Поэт, – пробормотал Фингалл. – А что сказать Курои? Уж если я вылезу с тем, что он скорей поэт, чем богослов, без доказательств не обойтись. Где его стихи?». «На мне с той стороны есть пара четверостиший, – сказал один камень. – Это он от нечего делать нацарапал в прошлом году черенком ложки:
«Который час? Не близок ли рассвет?» –
Я стражника спросил, и он в ответ
Сказал: «Шестая стража. Но послушай,
К чему о часе спрашивать ночном?
Тут как бы не забыться вечным сном –
В твоем-то положении не лучшем.
Ты до полудня прожил на земле
Свой век и скоро скроешься во мгле.
Одна душа твоя избегнет тленья,
А красота и молодость пройдут,
Поэзия твоя – бесплодный труд,
Смерть уничтожит все без сожаленья».
«Мой друг, ты прав и даже трижды прав, –
Ответил я. – Мой несерьезен нрав,
Но если в вечность ждет меня дорога,
Ты, главное, меня предупреди
И вовремя в день казни разбуди,
И я предстану пред очами Бога.
Кто знает, может, он меня скорей
Благословит по милости своей,
Он в черствости не заслужил упрека.
О страж, мою мне ветреность прости,
Но я намерен в царство сна сойти:
Уже рассвет торопится с востока».
– Ого! – воскликнул Фингалл. – Не так быстро. Дайте я запишу.
Все записав, Фингалл вдумался в смысл стишка и беспокойно спросил у камней: «А он вообще с тех пор появлялся?» «Нет, пожалуй что не появлялся», – сказали камни. «Так судя по содержанию этого стихотворения, уже не появится, – сообщил Фингалл. – А вы уверены, что он каждый раз попадал сюда именно за долги?» «По крайней мере, – сказали камни, – он все время что-то твердил о своем долге».
И вот Фингалл вернулся на родину, по шутливому профессиональному выражению Курои, который называл этим словечком промежуток времени, когда человек уже родился, но еще не умер, – и здесь, собравшись с духом, он так запорошил профессору мозги, что тот только и спросил, где зуб и почему фонарь под глазом. Ну, а такого рода вопросом МакКольма и в четырехлетнем возрасте нельзя было поставить в тупик. Когда наконец МакКольм вырвался из рук Курои на свободу, он, избегая разговоров, миновал остальных студентов, также промокших под дождем IV века и теперь переодевавшихся во все сухое, и задворками пробрался к Гусиной башне.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56


А-П

П-Я