https://wodolei.ru/catalog/unitazy/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Войдя в детскую из ярко освещенного коридора и смахнув вновь подступившие слезы, Мара подождала, пока глаза привыкнут к темноте. В воздухе стоял сильный едкий запах целебных трав и эссенций. Красновато-медный свет келеванской луны, проникающий сквозь стенную перегородку, обрисовывал темные силуэты воинов, шеренгой стоявших вдоль стены с наружной стороны дома.Но их внушительное присутствие не могло внести умиротворение в растревоженную душу Мары. Она подошла к циновке, где лежал Кевин. В темноте белыми пятнами выделялись его повязки. Судя по неловкой позе и перекрученным простыням, его сон был беспокойным. Она перевела взгляд на сына и прислушалась к его ровному дыханию. Айяки крепко спал, обхватив руками подушку. Порез у него на шее заживал быстрее, чем раны Кевина, хотя не приходилось ожидать, что в памяти мальчика скоро изгладятся следы, оставшиеся после нападения убийцы.С облегчением удостоверившись, что по крайней мере сейчас он не мечется от очередного кошмара, Мара осторожно, чтобы не потревожить его, шагнула к циновке Кевина. Она опустилась на колени и попыталась высвободить возлюбленного из тесного клубка сбившихся простыней.От ее прикосновения он пошевелился и открыл глаза.— Госпожа?..Мара заглушила его шепот, прижав к его губам свои. Кевин потянулся, и его левая рука обвила ее стан. С силой, которой трудно было ожидать от человека, получившего столь тяжелые раны, он привлек Мару к себе.— Я скучал по тебе, — прошептал он, уткнувшись лицом в ее волосы. Его рука не утратила сноровки: несколько движений — и легкий домашний халат властительницы распахнулся.Пытаясь скрыть печаль под видом беспечности, Мара с нарочитой строгостью заявила:— Мой лекарь грозил ужасными последствиями, если я подойду к твоей постели, начну тебя соблазнять и ты из-за меня нарушишь его предписания. Он сказал, что твои раны еще могут открыться.— Да пропади он пропадом со своими назиданиями, — добродушно возмутился Кевин. — Он мне не бабушка, и нечего ему меня точить. Мои раны ведут себя вполне прилично, пока он вдруг не надумает в них поковыряться.От мидкемийца исходили надежность и тепло. Он погладил ее по груди, а потом привлек к себе:— Ты — мое лекарство. Только ты одна.Приступ острой тоски и вспышка желания, накатившие одновременно, заставили Мару вздрогнуть. Она переборола мучительное искушение вернуть назад брачный контракт, отправленный к Хокану, и еще сильнее прильнула к ненаглядному варвару.— Кевин, — начала она.Угадав по тону ее голоса, как тяжело на душе у возлюбленной, он не оставил ей возможности продолжать, а просто теснее прижал ее к себе и поцеловал. Мара обняла его за плечи, стараясь не задеть повязки. Кевин укачивал ее, как младенца: чутье подсказывало ему, что именно в такой ласке она сейчас нуждалась. Напряжение постепенно отпускало Мару, и с той же естественностью, с какой день приходит на смену утру, они перешли от нежных дружеских объятий к любовному соединению. Казалось, его пыл нисколько не ослабел, но после того как жажда близости была утолена, он почти сразу провалился в сон.Мара вытянулась рядом с ним, глядя в темноту широко открытыми глазами. Она провела руками по своему плоскому животу и вдруг сообразила, что к этому свиданию она не подготовилась должным образом. Сюда, в детскую, ее привел безотчетный порыв, и она забыла принять эликсир из травы терико, который помогал предотвратить зачатие. Уж Накойя не упустила бы возможности сурово отчитать воспитанницу за это упущение.Накойя всегда была благоразумной.В пробивающемся неясном свете луны Мара всматривалась в лицо спящего Кевина и внезапно поймала себя на том, что вовсе не стремится выйти замуж за Хокану, даже если тот согласится, а Камацу разрешит. Но если уж Кевином необходимо пожертвовать, она не желает отказаться от его любви и своего счастья, не оставив никакого следа от их связи.Возможно, с ее стороны это было глупо, даже эгоистично. Но она хотела ребенка от Кевина. Все, что она до этого совершила, было сделано ради чести семьи Акома. Ее сердце было разбито, изъедено неисчислимыми горестями правления. Но этот подарок — единственный — она должна преподнести себе самой.— Я люблю тебя, варвар, — беззвучно прошептала Мара, — и всегда буду любить. — Она дала волю слезам, и прошло много времени, прежде чем они иссякли.Прошла неделя, за ней другая. Лекарь разрешил Кевину ненадолго вставать с постели. Мидкемиец нашел Мару в восточном саду, где выращивались целебные травы и зелень для кухни. Одетая в одно из легких просторных платьев, в которые она обычно облачалась для часов уединения и размышлений, и — что было ей совсем не свойственно — ничем не занятая, она просто сидела посреди пыльных стеблей ароматических растений и смотрела на подъездную дорогу. Наблюдала ли она за беготней гонцов, сновавших в обе стороны (как правило, с поручениями от Джайкена), или просто задумалась — это, в общем, не имело значения.— Ты что-то опять приуныла, — упрекнул ее Кевин, отставляя в сторону палку, которой он пользовался, чтобы не опираться всем весом на больную ногу.Мара крутила в руках бесформенный комок измятой зелени, который прежде был тонкой веточкой с куста тиры; сейчас, лишенный своих пряных листьев, он имел самый жалкий вид. В жарком воздухе летнего полудня полоски коры, содранной с веточки, источали острый одуряющий запах. Властительница не ответила и продолжала терзать веточку.Кевин не без труда уселся рядом с ней, вытянув перед собой забинтованную ногу. Он бережно отобрал у властительницы ее ароматную игрушку и вздохнул.— Она была для меня как мать, и даже больше, — неожиданно сказала Мара.— Знаю. — Ему не понадобилось спрашивать, о ком идет речь. — Тебе нужно побольше плакать. Выплачешься, дашь горю выход — глядишь, и полегчает.Мара застыла и раздраженно бросила:— Я уже достаточно плакала!Кевин склонил голову набок и запустил пальцы в свою непослушную шевелюру.— Твои земляки никогда не плачут достаточно, — возразил он. — Невыплаканные слезы остаются внутри тебя, как отрава.Его слова возымели такое действие, на какое он вовсе не рассчитывал: Мара встала и ушла. Лубки и повязки не позволили Кевину сразу пуститься вдогонку. К тому моменту, когда он нашел палку и, опершись на нее, сумел подняться с места, Мары уже и след простыл. Он решил, что не стоит ее преследовать: она может счесть это бестактной назойливостью. Сегодня ночью, в постели, он снова предпримет попытку как-то ее утешить.Однако забыть о трагедии, которая обрушилась на нее, было невозможно — и тем более невозможно, что чуть ли не на каждом шагу стояли на страже вооруженные до зубов солдаты. Убийце не удалось убить Айяки, но случившееся не могло пройти бесследно. Выбитая из колеи, подавленная несчастьем, Мара не могла обрести покой в стенах собственного дома.Приволакивая ногу, Кевин выбрался из сада и решил разыскать маленького Айяки. В огороженном дворике, вдали от взглядов слуг, он показывал мальчику, как надо пользоваться ножом в бою. Хотя всем было известно, что рабам запрещено держать в руках оружие, но во владениях Акомы никто не собирался вмешиваться не в свое дело, чтобы как-то воспрепятствовать этим урокам. Как истинные цурани, они все закрывали глаза на это вопиющее нарушение правил. Кевин уже не раз доказал свою верность, а сейчас варвар додумался, что, возможно, ночные кошмары мальчика прекратятся и он перестанет кричать во сне, если овладеет несколькими приемами самозащиты.Но сегодня, когда Кевин в обществе наследника Акомы прибыл на их тайное ристалище, спрятав под одеждой краденый кухонный нож, оказалось, что дворик на этот раз не безлюден. В тени дерева уло расположился Кейок, держа между коленями два деревянных тренировочных меча. При виде Кевина и его контрабанды глаза Кейока засветились редкой улыбкой.— Если ты собираешься тренировать юного воина, кто-то должен при этом присутствовать и удостовериться, что урок пошел на пользу.Кевин беззаботно ухмыльнулся:— Хромой хромого ведет? — Он покосился на Айяки, взъерошил темные волосы мальчика и засмеялся. — Что скажешь, тигренок, насчет того, чтобы разбить в честном бою двух стариков?Айяки выразил согласие воинственным кличем Акомы, — что вызвало у слуг, оказавшихся в пределах слышимости, желание унести ноги как можно дальше.Этот вопль донесся и до тихого уголка сада цветов кекали: именно туда направилась Мара, покинув Кевина. Уголки ее рта дрогнули в едва различимой улыбке, которая очень скоро улетучилась. Солнце палило, высасывая жизнь и краски поляны. В ослепительном свете кусты казались серыми; и листья, и лепестки темно-синих цветов поблекли от жары. Мара расхаживала по дорожкам, теребя пальцами траурную красную бахрому на своей одежде. У нее было такое ощущение, как будто где-то здесь, совсем рядом, незримо присутствует дух Накойи. Дочь моего сердца, — слышался ей голос старой женщины, — ты безрассудна и трижды об этом пожалеешь, если будешь упорствовать в своем нелепом капризе зачать ребенка от Кевина. В любой день можно ожидать гонца от брачного посредника, и тебе станет известен ответ Камацу Шиндзаваи. Осмелишься ли ты вступить в брачный союз с отпрыском уважаемой семьи, если будешь носить под сердцем дитя,. зачатое от раба? Выбрать такой путь — значит запятнать имя Акомы несмываемым позором!— Будет у меня ребенок или нет, я скажу Хокану правду. Обманывать его я не стану, — прервала Мара воображаемый голос.Она разминулась с работником, который расчищал газон, сгребая в кучи засохшую траву, и бесцельно двинулась по другой тропинке. Оставшийся у нее за спиной работник отложил грабли и последовал за ней.— Госпожа, — раздался сзади мягкий, как бархат, голос.У Мары екнуло сердце. Кровь застыла у нее в жилах; но когда она медленно обернулась, тут уж ее бросило в жар. Работник в выгоревшей на солнце рубахе оказался не кем иным, как Аракаси… и он приближался к ней с кинжалом в руке. Она уже была готова позвать на помощь, когда он повергся ниц на посыпанную гравием дорожку и протянул кинжал рукояткой вперед.— Госпожа, — заговорил Аракаси, — я умоляю тебя о милости: позволь мне оборвать свою жизнь с помощью этого кинжала.Мара невольно отступила назад.— Некоторые поговаривают, что ты меня предал, — выпалила она, не подумав. Такие слова звучали как грубое обвинение.Казалось, Аракаси слегка вздрогнул.— Нет, госпожа, этого быть не могло. — Он замолчал, затем добавил с бесконечной болью в голосе:— Но из-за моего промаха случилась беда. — Он страшно исхудал. Одежда садового работника нелепо висела у него на плечах, а руки были истерты, как старый пергамент. Но его пальцы не дрожали.Внезапно Маре отчаянно захотелось спрятаться в тень… или любым иным способом избавиться от сжигающих лучей солнца.— А я так доверяла тебе.Ни один мускул не дрогнул у Аракаси, но, казалось, пропали куда-то все его уловки, маски и обманные трюки. Он выглядел как всякий слуга — изнуренным, бесхитростным и беззащитным. Мара никогда прежде не замечала, какие костлявые у него запястья. Когда Аракаси заговорил, его голос выдавал такую же опустошенность, как и лицо:— Пятеро наших шпионов, состоявших на службе в доме Минванаби, мертвы. Они были убиты по моему приказу, и наемник из Братства Камои, которому это было поручено, принес мне их головы в доказательство, что работа выполнена. Одиннадцать связных, которые передавали донесения из провинции Шетак, также расстались с жизнью. Этих людей я убил собственной рукой, госпожа. Теперь у тебя нет соглядатаев в доме твоего врага, но и у Тасайо также не остается никакой ниточки, за которую он сумел бы ухватиться. Нельзя было допускать ни малейшей возможности, чтобы хоть один человек в случае провала мог предать тебя под пытками, и поэтому нельзя было ни одного из них оставить в живых. Я снова умоляю разрешить мне самому искупить вину. Дай мне дозволение принять смерть от клинка.Аракаси не надеялся, что она согласится на его просьбу. Он служил Акоме не по праву рождения: когда Мара рискнула принять его присягу на верность, он был всего лишь одним из серых воинов — изгоев Империи.Мара опять сделала шаг назад и, натолкнувшись на каменную скамью, почти упала на нее. Это неожиданное движение привлекло внимание часовых, и несколько воинов подбежали посмотреть, что происходит. Офицер, который был у них за старшего, увидел слугу, распростертого у ног госпожи, и узнал в нем мастера тайного знания. По сигналу командира весь его маленький отряд бегом бросился к цветнику. Солдаты схватили Аракаси за локти, рывком поставили его на ноги и крепко связали; все это заняло у них меньше минуты, после чего командир патруля деловито спросил:— Госпожа, как прикажешь поступить с этим человеком?Мара не спешила отвечать. Она заметила, что воины обращались со своим пленником весьма осторожно, словно он источал яд или от него можно было ожидать опасного подвоха — даже сейчас. От пристального взгляда властительницы не укрылось ни выражение спокойной безнадежности на лице Арака-си, ни темные круги под ввалившимися глазами. За этим безрадостным фасадом уже не таились никакие секреты. Можно было подумать, что солдаты удерживают лишь пустую оболочку мастера, которую покинул его свободный и дерзкий дух. Он обреченно ожидал позорного конца — смерти в петле.— Отпустите его, — сказала Мара самым будничным тоном.Солдаты беспрекословно повиновались. Аракаси опустил руки и по привычке одернул рукава. Он стоял со склоненной головой в позе бесконечной покорности. Смотреть на это было больно.Если он притворялся… нет, даже самый великий артист не смог бы так сыграть эту роль.Воздух казался тяжелым и вязким, и все затаили дыхание.— Аракаси, — медленно проговорила Мара, — ты исполнял свои обязанности, как считал нужным. Ты и твоя сеть добывали сведения; ты никогда не ручался за исход событий. На тебя не возлагалась обязанность принимать решения. Я твоя госпожа, и решения принимаю я. Если допущен промах, если из полученных сведений сделан неверный вывод — винить следует только меня, и никого другого.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105


А-П

П-Я