https://wodolei.ru/catalog/kryshki-bide/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Знаешь, что я
думаю насчет того, почему ты вернулся домой?
Он посмотрел на нее, желая заговорить, но зная, что единственная
вещь, которую он способен сейчас сказать, выведет их обоих из себя: "Не
плачь, мамочка, ладно?"
- Я думаю, ты приехал домой, потому что не знал другого места, куда
бы ты мог поехать. Ты не знал, кто еще может принять тебя. Никому и
никогда я не говорила о тебе ничего плохого, Ларри, даже моей сестре, но
раз ты меня вынудил, я скажу тебе все, что думаю. Я думаю, ты создан для
того, чтобы брать. Когда Бог создавал тебя у меня внутри, он словно
недовложил в тебя какую-то часть. Я вовсе не хочу сказать, что ты
п_л_о_х_о_й_. Я думаю, что самым плохим твоим поступком, за которым я тебя
застала, был тот случай, когда ты написал неприличное слово на нижней
лестничной площадке в доме по Карстерс Авеню. Ты помнишь это?
Он помнил. Мелом она написала то же самое слово у него на лбу и
заставила его три раза обойти с ней квартал.
- Самое худшее, Ларри, в том, что ты хочешь, как лучше. Иногда мне
кажется, что это было бы почти благом, если бы ты стал плохим. А так - ты
вроде бы и знаешь, что такое плохо, но не знаешь, как противостоять этому.
Да я и сама не знаю. Всеми известными _м_н_е_ способами я пыталась сделать
это, когда ты был маленьким. Написать это слово у тебя на лбу - был один
из этих способов... а к тому времени я уже начала отчаиваться, иначе я
никогда бы не поступила с тобой так зло. Ты создан для того, чтобы брать,
и этим все сказано. Ты пришел домой потому, что знал, что я могу тебе
что-то дать.
- Я уеду, - сказал он, выплевывая каждое слово, как сухой комок
корпии. - Сегодня.
Потом ему пришло в голову, что, возможно, он не сможет
п_о_з_в_о_л_и_т_ь_ себе уехать, по крайней мере до тех пор, как Уэйн не
вышлет ему его следующий гонорар или, скорее, то, что от него осталось
после того, как он перестал кормить свору самых голодных собак
Лос-Анджелеса. Наличных денег у него почти не было. Эта мысль вселила в
него панику. Если он уедет от матери, то куда он отправится? В отель? Да
любой швейцар самого захудалого отеля посмеется над ним и пошлет его к
черту. На нем была хорошая одежда, но они знали. Каким-то непонятным
способом эти ублюдки все знали. Они _ч_у_в_с_т_в_о_в_а_л_и_ запах пустого
бумажника.
- Не уезжай, - сказала она мягко. - Мне хотелось бы, чтобы ты не
уезжал, Ларри. Я купила кое-какую еду специально для тебя. Может, ты уже
видел. И я надеялась, что, может быть, нам удастся сыграть сегодня вечером
партию в джин.
- Ма, ты не умеешь играть в джин, - сказал он, слегка улыбаясь.
- По центу за очко я тебя разделаю в пух и прах.
- Ну, если я дам тебе фору в четыреста очков...
- Послушайте этого сосунка, - мягко усмехнулась она. - Может быть,
если я дам тебе фору в четыреста очков? Ну, Ларри. Что ты скажешь?
- Ладно, - сказал он. В первый раз за сегодняшний день он
почувствовал себя хорошо, по-настоящему хорошо. - Знаешь, что я тебе
скажу? Я заплачу за билеты на игру четвертого июля. На это пойдет
небольшая часть моего сегодняшнего выигрыша.
- Внизу, в холле есть уборная. Почему бы тебе не сходить туда и не
смыть кровь со лба? Потом возьми у меня из кошелька десять долларов и
отправляйся в кино. На Третьей Авеню еще осталось несколько хороших
кинотеатров. Но держись подальше от этих гнусных притонов на Сорок Девятой
и на Бродвее.
- Скоро я буду давать тебе деньги, - сказал Ларри. - Восемнадцатый
номер в хит-параде "Биллборда" на этой неделе. Я проверил у Сэма Гуди по
дороге сюда.
- Это замечательно. Если ты такой богатый, почему ж ты только
просмотрел журнал вместо того, чтобы купить себе номерок?
Он почувствовал себя так, словно что-то внезапно застряло у него в
горле. Он откашлялся, но ощущение не исчезло.
- Ну ладно, не обращай внимания, - сказала она. - У меня язык, что
твоя норовистая лошадка. Если уж понесет, то не остановится, пока не
устанет. Ты ведь знаешь. Возьми пятнадцать, Ларри. Считай, что берешь
взаймы. Я думаю, что так или иначе они ко мне вернутся.
- Обязательно вернутся, - сказал он. Он подошел к ней и подергал край
ее платья, совсем как маленький. Она посмотрела вниз. Он приподнялся на
цыпочках и поцеловал ее в щеку. - Я люблю тебя, ма.
Она выглядела удивленной, но не из-за поцелуя, а либо из-за его слов,
либо из-за того тона, которым он их произнес.
- Ну, я знаю это, Ларри.
- Теперь о том, что ты говорила. О неприятностях. Я действительно
слегка...
Ее ответ прозвучал холодно и неумолимо. Настолько холодно, что это
его немного испугало.
- Я ничего не желаю об этом слышать.
- Ладно, - сказал он. - Послушай, ма, какой здесь лучший кинотеатр
поблизости?
- Люкс Твин, - сказала она. - Но я не знаю, что там сейчас идет.
- Неважно. Знаешь, что я подумал? Существуют три вещи, которые
доступны по всей Америке, но лишь в Нью-Йорке они хорошего качества.
- И что же это за вещи?
- Фильмы, бейсбол и сосиски от Недика.
Ларри взял пятнадцать долларов и отправился в кино на фильм с Фредди
Крюгером. Человек, сидевший в следующем за ним ряду, кашлял на протяжении
всего сеанса.

11
В углу гостиной стояли дедушкины часы. Всю свою жизнь Фрэнни Голдсмит
слушала их размеренное тиканье. Оно заполняло комнату, которая ей никогда
не нравилась, а в такие дни, как этот, была просто ненавистна.
Ее любимым помещением была мастерская отца. Она была в сарайчике,
соединявшем дом и амбар. Туда можно было пройти через маленькую дверку,
почти спрятавшуюся за кухонной плитой. Это была дверь, похожая на те,
которые встречаются в сказках и фантастических историях. Это была дверь из
"Алисы в стране чудес", и какое-то время Фрэнни играла в игру, воображая,
что однажды, когда она откроет ее, за ней окажется совсем не мастерская
отца. Вместо мастерской там будет подземный путь из Страны Чудес в
Хоббитанию - низкий, но уютный тоннельчик с закругленными земляными
стенками и земляным потолком, оплетенным мощными корнями. Тоннельчик,
который кончается где-нибудь в кладовой Бэг Энда, где мистер Бильбо
Бэггинс празднует свой семьдесят первый день рождения...
Уютный тоннельчик так ни разу и не появился, но для Фрэнни Голдсмит,
выросшей в этом доме, было достаточно и мастерской отца ("Грязная дыра, в
которую твой папа ходит хлестать пиво", - так называла это место ее мать).
Странные инструменты и загадочные механизмы. Огромный шкаф с тысячей
ящичков, и каждый забит доверху. Гвозди, шурупы, лезвия, наждачная бумага,
рубанки, уровни и много еще разных вещей, названий которых она не знала ни
тогда, ни сейчас. В мастерской стояли запахи пыли, масла и табачного дыма,
и ей казалось теперь, что должно быть такое правило: каждый отец обязан
курить. Что угодно: трубку, сигары, сигареты, марихуану, гашиш, сушеные
листья салата-латука. Потому что запах дыма был одной из составных частей
ее детства.
"Дай-ка мне тот ключ, Фрэнни. Нет, маленький. Чем ты занималась
сегодня в школе?.. Вот как?.. С чего бы это Руфи Сиерс толкать тебя?.. Да,
это очень неприятно. Очень неприятная царапина. Но зато подходит по цвету
к твоему платью, тебе не кажется? Если б только ты смогла разыскать Руфь
Сиерс и заставить ее снова толкнуть тебя, чтобы поцарапать другую ногу.
Тогда было бы симметрично. Дай-ка мне большую отвертку... Да нет, другую,
с желтой ручкой."
"Фрэнни Голдсмит! Ты немедленно уберешься из этой отвратительной дыры
и переоденешь школьную форму! НЕМЕДЛЕННО! Ты испачкаешься!"
Если мастерская отца была светлым пятном в ее детстве, воплощенном в
призрачном запахе дыма из отцовской трубки, то гостиная была связана с
такими детскими воспоминаниями, которые хотелось бы забыть. Отвечай, когда
с тобой говорят! Ломать - не строить! Немедленно отправляйся на верх и
переоденься! Фрэнни, не копайся в одежде, люди подумают, что у тебя вши.
Что подумают дядя Эндрю и тетя Карлин? Из-за тебя я смутилась до
полусмерти! Гостиная была местом, где надо держать язык за зубами, где
нельзя почесаться, если у тебя зуд. Там были жесткие приказы, скучные
разговоры, родственники, которые щиплют тебя за щечки, там нельзя было
чихать, кашлять и зевать.
В центре гостиной стояли часы. В 1889 году их сделал Тобиас Даунз,
дедушка Карлы, и они почти сразу же приобрели статус семейной реликвии. В
гостиной они стояли с тех пор, как тридцать шесть лет назад Питер и Карла
Голдсмиты въехали в этот дом. Когда-нибудь часы перейдут ко мне, - думала
Фрэнни, глядя в бледное, негодующее лицо своей матери. Но я не хочу этого!
Они мне не нужны!
В этой комнате под стеклянными колпаками лежали сухие цветы. В этой
комнате был сизо-серый ковер с тусклыми розами. Там был и изящный эркер,
выходивший на шоссе N_1. На обоях был узор из зеленых листьев и розовых
цветов почти того же самого оттенка, что и на ковре. Мебель в старом
американском стиле и двойные двери из темного красного дерева. Камин, в
котором лежало вечное березовое полено и который никто никогда не топил.
Фрэнни подумалось, что бревно, наверное, уже так высохло, что вспыхнет,
как газета, если его поджечь.
Одно из самых первых ее воспоминаний было связано с тем, как она
пописала на сизо-серый ковер с тусклыми розами. Ей было около трех, ее не
так давно приучили проситься в туалет, и, по всей вероятности, пускали в
гостиную лишь по торжественным случаям, опасаясь возможных инцидентов. Но
каким-то непостижимым образом она умудрилась туда пролезть, и появление ее
матери, которая не просто побежала, но ринулась, чтобы предотвратить
немыслимое, привело немыслимое в исполнение. Увидев расплывающееся под ней
пятно, ее мать заверещала. Пятно в конце сошло, но одному Богу известно,
сколько стирок для этого потребовалось.
Именно в гостиной у Фрэнни состоялся с матерью беспощадный, подробный
и долгий разговор, после того, как мать застала ее с Норманом Берстейном в
амбаре, когда они внимательно изучали друг друга, сложив свою одежду в
одну кучу на стоге сена. Как ей понравится, - спросила Карла, - если она
проведет Фрэнни в таком виде к шоссе N_1 и обратно? Фрэнни, которой было
шесть, зарыдала.
Когда ей было десять, она врезалась в почтовый ящик на велосипеде,
обернувшись назад, чтобы что-то крикнуть Джорджетте МакГур. Она поранила
голову, разбила до крови нос и содрала обе коленки. На несколько секунд
она от шока потеряла сознание. Подойдя к дому, она заковыляла по
подъездной дорожке, заплаканная и испуганная тем потоком крови, который
хлынул из нее. Она пошла бы к отцу, но так как он был на работе, она
дотащилась до гостиной, где ее мать угощала чаем миссис Веннер и миссис
Принн. "Убирайся!" - закричала мать. А в следующее мгновение она уже
подбежала к Фрэнни, обнимая ее, крича: "Ой, Фрэнни, любимая, что
случилось, ой, бедный носик!" Но при этом она уводила Фрэнни на кухню, где
пол можно было без последствий закапать кровью, и Фрэнни никогда не
забыла, что ее первым возгласом было не "Ой, Фрэнни", а "Убирайся!".
Возможно, миссис Принн также этого не забыла, так как даже сквозь слезы
Фрэнни увидела ошеломленное выражение ее лица. С того случая миссис Принн
стала бывать у них значительно реже.
В младшем классе она получила плохую оценку за поведение и,
разумеется, была приглашена в гостиную для того, чтобы обсудить это со
своей матерью. В старшем классе ее три раза оставили после уроков за
передачу записок, и это также обсуждалось с матерью в гостиной. Именно там
они обсуждали амбиции Фрэнни, которые в конце концов оказывались слегка
поверхностными; именно там они обсуждали надежды Фрэнни, которые в конце
концов начинали выглядеть слегка низменными; они там обсуждали жалобы
Фрэнни, которые в конце концов представлялись почти ни на чем не
основанными.
Именно в гостиной стоял на козлах гроб ее брата, украшенный розами,
хризантемами и ландышами, и их сухой аромат наполнял комнату, в углу
которой бесстрастные часы отсчитывали мгновения.
- Ты беременна, - во второй раз повторила Карла Голдсмит.
- Да, мама, - сказала Фрэнни. Ее голос звучал очень сухо, но она
никогда не осмелилась бы облизать губы. Вместо этого она сжала их. Она
подумала: "В мастерской моего отца есть маленькая девочка в красном
платье, и она всегда будет там, смеясь и прячась за столом, на котором
укреплены тиски, или сгорбившись за шкафом с тысячами ящичков для
инструментов, прижав к груди свои коленки. Эта девочка очень счастлива. Но
в гостиной моей матери есть другая, еще более маленькая девочка, которая
не может удержаться от того, чтобы не написать на ковер, как гадкая
собачонка. И она всегда будет там, как бы мне ни хотелось, чтобы она
ушла."
- Ой-Фрэнни, - сказала ее мать, очень быстро произнося слова. -
Как-это-случилось?
Это был вопрос Джесса. Вот что ее на самом деле оттолкнуло от него.
Это был тот же самый вопрос, который он задавал ей.
- Так как у тебя самой было двое детей, мама, то я думаю, ты знаешь,
как это случилось.
- Не дерзи! - закричала Карла. Ее глаза широко раскрылись, и из них
полыхнуло жаркое пламя, которое так пугало Фрэнни в детстве. Она встала и
подошла к каминной доске. На каминной доске, прямо под кремневым ружьем,
лежал толстый фолиант для вырезок. У Карлы было хобби - составлять
генеалогическое дерево своей семьи. Вся ее семья была записана в этой
книге... по крайней мере, вплоть до 1638 года, когда наиболее древний из
известных ее предков поднялся над безымянной толпой лондонцев на
достаточно долгий срок, чтобы его успели занести в какие-то очень старые
церковные книги под именем Мертона Даунза, вольного каменщика.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115


А-П

П-Я