https://wodolei.ru/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Он загасил сигарету в пепельнице на столике у кровати и поджал губы.
– Не знаю, что и сказать вам на это, милочка. Все это представляется мне печальным и достойным сожаления. В этом я не вижу никаких перспектив. Но, поскольку вам, по-видимому, не суждено быть с тем, с кем бы вам хотелось быть, не лучше ли еще раз попытаться поладить с Форбсом?
Глаза Вероны наполнились слезами.
– Вы же знаете, сколько раз я пыталась это сделать.
– Да, – с нежностью сказал доктор и похлопал ее по руке. – Ну, а сейчас я совсем не хочу, чтобы вы волновались. Вы у нас выздоравливающая. Вам не следует печалиться и беспокоиться. Поправляйтесь и ни о чем не думайте. Живите одним днем, если это требуется. Не мучайте себя ни прошлым, ни будущим. Все образуется. Так всегда бывает.
– Я не верю, что все образуется, – прошептала Верона сдавленным голосом и закрыла лицо руками.
Колдер молча покачал головой. И подумал:
«Прости, Господи, мою душу. Будь я на десять лет моложе, клянусь, я бы схватил ее и бежал бы с ней, и сделал бы ее счастливой вместо Стефана Беста. Во многих отношениях она человек слабый, бесхарактерный. Однако, она внушает любовь – нельзя не любить бедную нежную Верону. Какого черта…»
Он как мог утешил несчастную, заверил, что она будет смотреть на многое не так мрачно, когда восстановит силы, и ушел.
Как обычно, в тот вечер после работы Верону пришел навестить Форбс. Он был в прекрасном настроении и, коротко справившись о ее здоровье, с гордостью сообщил, что ему дали исключительно хорошую аттестацию. Еще он имел разговор с Алистиром Борном, своим начальником, генералом. И, как выяснилось, все шансы были за то, что в марте его назначат на новую должность с перспективой повышения звания до подполковника.
Верона смотрела на его возбужденное, раскрасневшееся лицо и слушала его почти с материнским интересом. Она знала, что значат для Форбса успехи по службе.
– Ах, дорогой, я так рада за тебя!
– Да, это замечательно. Я еще не знаю, куда меня назначат. Сам генерал не знает. Во всяком случае, это будет штабная работа. Подполковник Джеффертон. Неплохо звучит, а, дорогая?
– Это звучит прекрасно.
– Во всяком случае, в марте мы возвращаемся в Англию. Потом, после отпуска, возможно, поедем в Германию.
Верона кивнула. Но ничего не сказала, сложив перед собой руки. После вспышки эмоций во время разговора со Стефаном Колдером она немного успокоилась. Сейчас она была равнодушна, словно все, что говорил ей Форбс, ее не касалось… как будто блестящая перспектива получить звание подполковника касалась только его одного, а она была здесь как бы ни при чем. Взгляд Вероны блуждал по комнате, полной цветов. Ее друзья в Фэйде были так добры к ней – люди, вроде Брауни, каждый день навещали ее, кто приносил розы, кто газеты, кто книгу – все с готовностью делились последними сплетнями. Погода стояла в те дни прекрасная. Голубое небо, яркое солнце, прохладные ночи. И все же она была очень далека от этих мест – и от самого Форбса. Как будто во время ее болезни у нее внутри что-то умерло, и осталась одна пустая оболочка. Но осталось еще и острое чувство тоски, унять которое было невозможно. Через некоторое время Форбс прекратил свою болтовню и повнимательнее присмотрелся к своей жене. Ее вид в эти дни вызывал в нем тревогу. Она так похудела и побледнела. Густые каштановые волосы поредели, утратили свой блеск. От болезни Верона повзрослела – сейчас это была изможденная молодая женщина, а не прежняя сияющая юная девушка. Она всегда будет красивой, думал Форбс. Но сегодня его не на шутку встревожило новое настроение, исходившее от нее – явная апатия и полное равнодушие к каждому, сказанному им слову.
– Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая? – спросил Форбс, – тебе сегодня не хуже?
– Нет, мне гораздо лучше, спасибо, дорогой. Форбс подергал мочку своего уха.
– Мне сказали, что через неделю тебя можно будет забрать из больницы.
– Хорошо.
– Тогда ты быстро встанешь на ноги – тебе, наверное, так осточертела больница.
Верона молча кивнула, но подумала: «…Будет хуже в сто раз – пытаться начать с Форбсом новую жизнь… стараться сделать его счастливым, а самой при этом чувствовать отвращение к жизни. И почему доктор не дал мне тогда умереть. Я ни на что не гожусь… Я никого не в состоянии сделать счастливым… Все безнадежно!»
Верона почувствовала руку Форбса на своих руках и невольно съежилась от прикосновения его сильных пальцев. С какой бы симпатией она не относилась к нему, Форбс, с его крепким здоровьем, с его приподнятым настроением, с его веселым, трезвым взглядом на жизнь ужасно раздражал ее в ее нынешнем измученном, издерганном состоянии.
– Тебе не терпится снова вернуться ко мне, душечка? – пробормотал Форбс с любовным блеском в голубых глазах.
Она сглотнула комок в горле и, повернувшись к мужу, посмотрела на него честными глазами.
– Я хочу вернуться в Англию, Форбс. Я не выдержу в Фэйде еще три месяца. Египет угнетает меня. Здесь, в нашей квартире, столько воспоминаний… Я провела столько часов за вязаньем для малыша…
Верона поперхнулась и умолкла. Форбс почувствовал ужасное смущение и жалость. Он склонился и коснулся губами ее щеки.
– Бедная моя, если бы ты знала, как мне жаль. Я понимаю, что ты пережила. Но доктор говорит, что у нас еще может быть ребенок, когда-нибудь.
Верона удивила его горячностью своего ответа:
– Нет, не будет. Никогда. Я знаю, что ничего не получится. И даже не хочу пытаться.
Это одновременно огорчило и озадачило Форбса. Но все же он сумел выдавить на своем лице улыбку. Его предупредили, что Верону нельзя огорчать.
– Во всяком случае, мы довольно долго не будем об этом думать, – сказал он весело. – Сначала ты должна поправиться.
– Отпусти меня домой, Форбс, – сказала Верона глухим голосом, – как только я буду в состоянии перенести поездку, посади меня на пароход – я хочу немного побыть с мамой, побыть подальше отсюда.
Форбс покрутил в руках трубку. Он был страшно разочарован. В этом году из-за частых болезней Вероны он слишком часто оказывался один и так мечтал забрать ее обратно в их квартиру, начать с ней новую, нормальную жизнь. Конечно, если Верона уедет домой, они расстанутся всего на три месяца, потом они снова будут вместе. Форбс стал размышлять на эту тему и пришел к выводу, что, в конце концов, это даже и к лучшему… мать позаботится о ней, выходит… полная смена обстановки после трех лет пребывания в Египте пойдет ей только на пользу. Конечно, ни в коем случае нельзя подвергать ее риску еще раз перенести здесь дизентерию. Форбс повеселел и сказал:
– Хорошо, дорогая. Ты поедешь домой, как только я смогу посадить тебя на пароход. Я позвоню в агентство и попрошу билеты поприличнее. Тогда, к тому времени, когда срок моей службы здесь закончится, ты полностью придешь в себя, и, если мне дадут звание подполковника, мы вместе поедем в Германию.
Верона позволила мужу держать себя за руку и изливаться насчет того, какая райская жизнь ожидает их где-то на берегах Рейна. Но она почти не слушала его. Она ощущала только лишь огромное облегчение от того, что Форбс не стал спорить с ней и согласился отправить ее домой. В тот момент даже Стефан Бест не занимал ее мысли. Ей хотелось вернуться в Лондон, в свою семью, в старый дом в Хэмпстеде, почувствовать нежные поцелуи дождя на щеках, увидеть серое небо, весенние нарциссы в отцовском саду, бледные лица вместо смуглых. Она с радостью перенесла бы скудость и ограниченное питание, холод и туманы, если все это было в Англии. Она больше никогда не желала видеть Египет, а особенно Суэцкий канал. И еще, призналась себе Верона с угрызениями совести – она не желала больше и видеть Форбса, и, тем более, выполнять обязанности его жены.
Ей хотелось быть одной.
Голос Форбса прервал ее мысли.
– Ты прочитала письма, что я передал тебе утром?
Верона с трудом вернулась к реальности.
– Да, одно было от моей мамы, другое – от твоей.
– Мама так хочет увидеть нас, – радостно сказал Форбс. – Тебе надо будет поехать к ней погостить. Вам вдвоем не будет скучно, Верона закрыла глаза. В ее нынешнем состоянии ничто не представлялось ей более невыносимым, чем общество миссис Джеффертон. Бедная миссис Джеффертон! В эти дни она осталась совсем одна. В конце лета сестра Форбса Филиппа снова вышла замуж. За человека намного старше ее – вдовца с маленькой дочерью. Во время войны он служил вместе с ее мужем и до сих пор не вышел в отставку. Оба они были одиноки и казались прекрасной парой. Письма от Фил, которая сейчас была вместе с мужем и двумя детьми в Коломбо, дышали счастьем. Хоть один человек, наконец-то, решил свои проблемы. Верона задумалась. Она была рада этому, потому что всегда симпатизировала Фил и жалела ее.
Но миссис Джеффертон попала в тяжелое положение. Из-за участившихся приступов астмы она уже не была такой деятельной, как прежде. И сейчас, когда от нее уехали дочь и внук, была очень одинокой.
Верона понимала, что, когда вернется домой, должна поехать к своей свекрови.
Должна. Неужели всегда нужно подчиняться долгу? Неужели нельзя принадлежать только себе? Верона мысленно задавала себе эти, мучившие ее, вопросы, но продолжала делать вид, будто ее интересовали все планы, которые разворачивал перед ней Форбс в своей обычной оптимистической манере.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава 1
В тот февральский день у Стефана Беста пропало настроение писать. Освещение было неважное и становилось все хуже. Оно начало ухудшаться с полудня. Казалось, Лондон укрывается одеялом самого плотного тумана из всех, что он уже видел в этом году. Писать что-либо было совершенно бесполезно. Стефан вытер кисти и швырнул их на стол. Той же тряпкой он вытер испачканные краской руки и обернулся к женщине, сидящей на небольшом возвышении в противоположном конце мастерской.
– Джулия, – сказал он, – освещение никуда не годится.
Женщина поднялась со стула, сладко потянулась и улыбнулась ему.
– И слава Богу. Давай подбросим поленьев в камин, сядем перед ним и не будем думать ни о работе, ни о чем, а только о нас двоих.
Стефан не ответил. Скривив губы, он повернулся к холсту, натянутому на мольберт, снял очки и пристально всмотрелся в нарисованные голову и плечи. Зрелище, судя по всему, вызвало у него приступ отвращения. И художник воскликнул:
– Ба, какая гадость!
К нему подошла женщина, встала рядом и привычным жестом положила руку ему на плечо.
– И совсем не гадость. Это божественно! В самом деле, Стефан, ты сегодня просто невыносим. Какая муха тебя укусила?
Он отшатнулся от женщины, словно прикосновение ее руки было ему неприятно.
– Не люблю халтуру. Первый твой портрет получился куда лучше… у него был класс… характер. Тебе он не понравился, потому что ты на нем такая, как есть. Но это, – Стефан указал на холст, – это не ты. Это хорошенькая женщина на десять лет моложе тебя. Я старался угодить тебе, но свою подпись не поставлю ни за что…
Стефан сделал жест, будто хочет сорвать полотно с мольберта и уничтожить его. Женщина коротко вскрикнула и удержала его руку.
– Стефан! Ты что… правда, ты сегодня в жутком настроении, и все время только и грубишь мне. Проклятье – я вовсе не так стара, как ты говоришь!
Стефан надел очки, повернулся и так пронзил ее безжалостным взглядом, что она поморщилась.
– Почему вы, женщины, так боитесь показать свой возраст. Ума не приложу. Я не перестану утверждать, что красота есть и в морщинах, и в седине. Так-то, дорогая моя. А вовсе не в этой ерунде, которой вы замазываете лицо и красите волосы. Все это только внушает жалость. Итак, это ты! Портрет женщины, которая не желает смотреть правде в глаза.
Накрашенное лицо Джулии вспыхнуло. Она бросила на Стефана сердитый взгляд, отошла к камину и поставила ногу на решетку.
– Ненавижу тебя таким, – проговорила она низким голосом.
Стефан вдруг почувствовал, что ненавидит ее в любом состоянии. Он ненавидел и самого себя за то, что у него не хватало храбрости еще несколько недель назад сказать ей, что охладел к ней… что любовь между ними кончилась. Откровенная жестокость, свойственная характеру Стефана, временами приходила в противоречие с жалостью, которую он испытывал ко всем, кто страдал. Внутренне же он понимал, что эта женщина по-своему привязана к нему. Пусть эта привязанность эгоистического свойства, лишенная каких бы то ни было духовных качеств, но это тоже любовь и ее нельзя грубо отвергать. Таким образом, Стефан оказался как бы в долгу у Джулии, и этот долг был довольно велик. Она ввела его в круг богатых женщин, он писал их портреты, мог требовать за портрет двести гиней – и получал их.
Правда, Стефан предпочел бы писать портреты тех женщин, у которых, к сожалению, не было столько денег. Но, утвердившись в положении известного портретиста, надо было поддерживать свою высокую репутацию, и Стефан уже не мог позволить себе раствориться в безвестности.
И все же, даже если принять во внимание все обстоятельства, он очень жалел о том, что на его пути встретилась Джулия Делимор.
Река скрылась в тумане. Лондон выглядел бесцветным и безлюдным. В студии было холодно, несмотря на огонь в большом камине, который представлял главную достопримечательность комнаты.
Стефан засунул руки в карманы и нахмурился.
У него появилась мысль сделать в работе перерыв, отказаться от новых двух заказов и поехать за границу. Год еще только начинался. На путешествие ему требовалось тридцать пять фунтов. Можно было бы совершить пеший поход по Испании. Он бы уговорил поехать с ним Ноэля Тернера. Стефан знал, что парень дошел до ручки, потому что его любимая сестра, как раз перед Рождеством вышла замуж. Мужа Эвелин звали Поль Севанич, он был родом из Югославии – славный парень, довольно известный скульптор, обаятельный человек, который сразу всем понравился. Но Ноэль, естественно, чувствовал отчуждение своей сестры. Да, он позвонит Ноэлю и предложит ему поездку в Испанию. Затем надо избавиться от Джулии. Мысли Стефана прервал ее голос.
– Не порти мне настроения, Стефан.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25


А-П

П-Я