установка ванн 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Нет, не было! – закричал он сердито. – Ребенок, что внутри тебя, – наполовину моя кровь, и ради всего святого, вбей в свою дурную голову, что я люблю тебя!
– Боже, что случилось с моим умом и остроумием? – пробормотала она.
Он свирепо посмотрел на нее.
– Что ты сказала?
– Ничего.
– Онемела, да?! – сердито проворчал он. – Что случилось со всегда острым язычком?
– Если помнишь, выполняю приказ молчать – слышу и подчиняюсь.
Он сдержал улыбку.
– А теперь можно говорить, если есть что сказать. Есть?
– Да, сэр.
– Говори.
– Очень хорошо, mon mari. Только спина разламывается. Пожалуйста, разреши поменять это ужасное положение.
Он наклонился, взял ее за талию, бесцеремонно вытащив из кровати, поставил на пол; они стояли близко друг к другу, затем Торн освободил ее.
– Что-нибудь еще? – проворчал муж. – Если хочешь, говори сейчас, женщина, а в будущем придержи язык.
Лайза хихикнула.
– Ты перепутал события – такая сцена не для ссоры, она подходит к семейной жизни.
Торн поймал ее снова, прижал к своему обнаженному телу, совершенно забыв о хрупкости девичьих ребер и возможности дышать.
– Мы были семейной парой в течение последнего часа, – напомнил он ей тем хриплым голосом, которым совсем недавно, под покровом темноты, шептал с поразительной искренностью о том, что чувствовал, и вернул ее воспоминания к тому, чем они занимались во время акта их обоюдной любви и страсти.
– Т-торн?
– Да?
– Хочу кое-что сказать, если позволишь дышать. Он ослабил хватку, не отпуская совсем.
– Ты действительно влюбился в меня в тот самый первый раз?
– Не порочность, а тщеславие, вот твое имя, женщина, – сказал он язвительно. – Да, действительно влюбился в тебя в тот самый первый раз.
– И всегда подразумевал, что случившееся, – она перевела взгляд с него на кровать, – должно было произойти?
– При условии, что обойдется без твоих страданий. – И добавил сухо: – Осмелюсь заметить, что не было даже намека на страдания.
Несмотря на смущение, Лайза возразила оживленно:
– Были, когда поняла, что со мной обращаются как с дурочкой.
– Как с кем?! Бог мой, девочка, что я Мог сделать? Все это время моим единственным желанием было… было… Бог мой, – повторил он, не находя других слов. – Имеешь ли ты хоть малейшее представление о той пытке, которой подвергла меня? Которой я добровольно подвергал себя сам? Эти ночные игры в карты, поцелуи, вся близость, которая должна была привести к…
Запустив пальцы в волосы, он беспорядочно взлохматил их.
– Знаешь ли ты о том, сколько ночей ты беззаботно пребывала в своих целомудренных сновидениях, а я ходил по улицам, чтобы успокоиться?
– Ты действительно делал это? – Она снова не смогла удержаться от смеха. – Ладно. Будем считать, ты не обращался со мной как с дурочкой. – Но, несомненно, воспоминания о последних двух месяцах пронеслись в ее голове, вызвав нежную улыбку на лице. – Ты обращался со мной как с рыбой, – последовал вывод. – И более того, – закончила она с легкой обидой, – поймал меня в свои сети.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
– Я сделал все, что в моих силах, чтобы привязать тебя к себе, Лайза, так же, как был привязан к тебе сам. Если уж использовать твою терминологию, я бы сказал, что мы оба попались в сети друг к другу.
Глаза Лайзы медленно наполнились слезами, а слезинки скатывались на ее дрожащие ресницы.
– Хочу сделать признание.
– Да? – Он с беспокойством посмотрел на нее.
– Помнишь нашу вторую встречу и твое раздражение, потому что я заставила тебя долго ждать в таверне… когда рассказала о Филипе, так же как и о Джеймсе, и ты сказал, что хотел бы столкнуть их лбами?
– Помню.
– Я не была влюблена в тебя до этого времени. Извини, – проговорила она на едином дыхании, встретив его недоверчивый взгляд, – что мне понадобилось намного больше времени, чем тебе… целых двадцать четыре часа.
– Лайза. – Он с любовью покачал ее. – Почему не сказала мне?
– А почему ты молчал?
– Моя драгоценная девочка, ты не была готова услышать это.
– Я сама не понимала, что это значит, пока… странные вещи не стали происходить со мной: хотелось то плакать, то смеяться без причины; была счастлива, когда следовало грустить, и грустила, когда нужно было быть счастливой, уверяя себя, что все это из-за ребенка… но после некоторого времени пришлось признать правду.
– Которая заключалась в?..
– В том, что чувствовала себя только наполовину живой, когда тебя не было рядом, Торн. И хотела… хотела…
– Чего, Лайза?
– Хотела, чтобы ты делал со мной все то, что… с кем-либо другим показалось бы невыносимо отвратительным.
– Немедленно в постель, любимая.
ГЛАВА 16
Пролетели три полных блаженства медовых недели, и Торн получил от полковника поручение, о котором не мог рассказать Лайзе. Она только знала, что он отправляется в Нью-Джерси, и ее сердце печально сжалось.
До тех пор, пока они жили в Нью-Йорке, погруженные друг в друга и ведущие легкомысленный образ жизни, ей удавалось морочить себе же голову, что муж не по другую сторону борьбы, разрывавшей на части ее страну.
– А можно поехать с тобой? – был ее первый импульсивный вопрос, с ответом, заранее известным, что это невозможно, еще до того, как увидела отрицательное покачивание его головы.
– Не только потому, что это военное дело, моя любовь. Я не могу позволить тебе путешествовать, потому что мы будем передвигаться очень быстро, верхом на лошадях. В твоем положении… Нет, – быстро закончил он, как будто в течение минуты обдумывал также и свои желания. – Не может быть и речи.
– В таком случае, – немного раздраженно сказала Лайза, – хочу, чтобы ты устроил мне поездку домой к семье. Навестить, – добавила поспешно, заметив его изменившееся лицо. – Если нельзя с тобой, то лучше быть с ними, чем жить здесь одной. Я могла бы медленно ехать в карете без всякого вреда для ребенка, взяв с собой Тилли, а может быть и Льюиса тоже, раз уж ты не берешь его.
– Не хочется отказывать тебе, Лайза, но придется, – тихо ответил Торн. – Это небезопасно: в Нью-Джерси идут слишком активные действия с обеих сторон, были случаи проявления жестокости… Если тебя не будет сопровождать большее количество охраны – а это делается только на законных основаниях, – ты не будешь в безопасности. Возможно, ее не будет даже в собственном доме: эти головорезы сначала действуют, а потом уже смотрят в документы.
– Хочу поехать домой на Рождество, – всхлипнула Лайза. – Поеду домой – ты не можешь удерживать меня здесь против моего желания.
Они сидели в гостиной во время обсуждения этого вопроса, постепенно стала назревать ссора. Оба вскочили на ноги.
Услышав ультиматум Лайзы, Торн без особых церемоний, взяв ее на руки, понес в спальню, которую они теперь делили на двоих.
Тилли раскладывала по ящикам свежевыстиранное белье. По сигналу капитана она быстро и тихо удалилась.
Торн опустил Лайзу на ноги.
– Давай договоримся, – предложил он очень решительно. – Ты остаешься дома, пока я буду в отъезде, или приставлю к тебе стражу, которая будет следить за тобой все двадцать четыре часа в сутки.
Не отвечая, она подошла к окну и стояла там, глядя вниз на булыжную мостовую. Повернувшись, готовая возобновить ссору, Лайза почувствована внезапный толчок в животе и с удивлением посмотрела на него. Он повторился – все стало ясно.
– Торн, ребенок шевелится.
Он бросился к ней, стремясь увидеть, почувствовать и разделить с ней такую большую радость. Восхищаясь этим чудом, Торн обнял ее.
– Лайза, прости, что все так складывается. Она обняла его за шею.
– И ты прости меня тоже, если была неблагоразумна. Ты прав: конечно, нельзя рисковать ребенком.
После отъезда Торна жить в городе стало труднее: прогуливаясь с Тилли по улицам, Лайза постоянно чувствовала, что это вражеская территория, а муж – враг ее народа.
Через несколько дней после Рождества Нью-Йорк был взбудоражен неожиданным нападением генерала Вашингтона на наемников в Трентоне. Лайза, открыв бутылку шампанского, пила тост за тостом с Тилли в маленькой гостиной за славную победу американского лидера. Они, однако, не осмеливались показывать свое торжество за пределами их комнат, и даже там вели себя тихо, так как в этом доме снимали квартиры и другие британцы.
Из обрывков случайно услышанных разговоров Лайза узнала, что в Нью-Йорке содержатся американские заключенные, и тотчас же отправила ординарца Торна Льюиса разузнать подробности.
Он сообщал сведения чрезвычайно неохотно: корабли-тюрьмы находились в заливе Уолэбаут и в Шугар-Хаузе – один около реки Тринити, другой на улице Свободы. Но самым ужасным местом была военная тюрьма, там заключенные голодали, потому что – а это всем известно – тюремные власти воровали продовольствие ради собственного обогащения. Зловоние вокруг тюрем было таким невыносимым, что превращало сильных людей в слабых.
– Можно носить им еду?
– Только не вам, миссис Холлоуэй, капитан будет очень недоволен, если пойдете туда.
Лайза вздернула голову, как бы говоря: «А это уж как ему будет угодно».
Затем Льюис с жаром добавил:
– Он сдерет с меня шкуру, если разрешу вам приблизиться ближе чем на милю к одному из этих мест – они кишат инфекцией.
Расстроенная Лайза согласилась, что должна держаться подальше от тюрем, не подвергая себя риску заразиться – из-за ребенка. Все, что можно было сделать, – дать Льюису деньги на продукты и умолять доставить их узникам, используя хитрость, обман или подкуп.
Большую часть времени она стала проводить в комнатах, найдя благовидный предлог – зимний холод и увеличивающийся вес; читала, шила вещи для ребенка и писала длинные письма Аренду, замужним сестрам, бабушке Микэ и Крейг, не будучи уверенной, что хоть одно из них дойдет до места назначения. Хотелось излить душу и мужу, но оставалось тайной, где он может быть. Известно было одно: где бы он ни был и что бы ни делал, все это не в интересах ее соотечественников.
– Мисс Лайза, – спросила Тилли однажды вечером, пытаясь вывести хозяйку из состояния апатии, – научите меня играть в ту игру, за которой вы и капитан проводили так много времени?
– В пикет? – спросила Лайза, несколько оживившись. – Ты действительно хотела бы научиться, Тилли?
– Это помогло бы скоротать время.
– Бедняжка Тилли! Тебе тоже скучно, не правда ли? Когда приедет капитан Холлоуэй, ты могла бы вернуться к моей бабушке. Бог знает, как мне самой хочется уехать домой.
– Мне с вами хорошо, мисс Лайза, – только и сказала Тилли, уходя за картами.
Она порадовалась своей уловке, когда Лайза оживленно объясняла ей правила игры и пожелала Тилли спокойной ночи уже более веселым голосом.
В отсутствие мужа, согласно его указаниям, служанка спала в спальне, прежде принадлежавшей ему, чтобы находиться ближе к Лайзе – вдруг понадобится.
В середине той самой ночи она проснулась от скрипа открывающейся внутренней двери – в слабом свете увидела хозяйку, прижавшуюся к двери, с подогнутыми коленями и опущенной головой, опиравшуюся одной рукой на щеколду, а другой на дверной косяк.
– Тилли, что-то случилось. Чувствую… что-то неладно… Вся мокрая. Думаю… но до рождения ребенка ведь еще несколько месяцев.
Тилли одним прыжком выскочила из кровати и помогла Лайзе, тяжело навалившейся на нее, вернуться в постель.
Хозяйка вцепилась в служанку, собравшуюся уходить.
– Не оставляй меня, Тилли, я боюсь.
– Всего на минуточку, мисс Лайза, дорогая, разбужу Льюиса и пошлю за акушеркой. Не беспокойтесь – буду снова с вами через мгновение ока.
Когда Тилли, задержавшись несколько больше, чем на мгновение, вернулась, Лайза каталась но кровати, тяжело дыша и рыдая.
– У меня начались роды. Но еще рано. Слишком рано.
Тилли ухаживала за ней, как могла, привязывала к спинке кровати простыни, за которые можно было ухватиться, вытирала лицо влажной салфеткой, пыталась заставить ее лежать спокойно. Когда, наконец, пришла акушерка, Тилли с облегчением приняла роль ее помощницы.
Родовые мучения вскоре закончились, и маленькое безжизненное тельце выскользнуло на полотенце, подставленное Тилли. Акушерка дала знак унести его.
– Можно что-нибудь сделать? – дрожа, прошептала Тилли.
– Нет. Бесполезно. Крошка даже не полностью сформировалась. Лучше убери, прежде чем она, – акушерка показала на Лайзу, находившуюся в полубессознательном состоянии, – придет в себя и захочет увидеть ее. Они почти всегда хотят. – Акушерка отвернулась от мертвого ребенка и принялась ухаживать за больной.
Лайза проснулась в середине дня. Тилли сидела в большом кресле, пододвинутом ближе к кровати. Его кресле, подумала Лайза, в котором он так часто сидел, держа ее на коленях, уютно устроившуюся там, по выражению Торна, напоминая большую, довольную кошечку.
– Проснулись, мисс Лайза? – ласково спросила Тилли.
– Чувствую себя странно… будто плыву… в невесомости… Это означает, что я умираю?
– Боже, конечно нет, мисс Лайза. Это действие трав и лекарств, которые мисс Харли дала вам, облегчая головную боль.
Лайза закрыла глаза. Открыв их снова, прошептала:
– Вспомнила. – Медленные слезы потекли из глаз. – Это была девочка, да?
– Да, мисс Лайза, дорогая.
– Почему ей суждено было умереть, Тилли? Я осталась здесь, чтобы спасти ее, хотя собиралась поехать домой на Рождество. Ты когда-нибудь видела, как празднуется голландское Рождество? В мире нет ничего прекраснее. Чтобы не навредить ей, не ходила к заключенным, которым должна была помогать. Как несправедливо, что все это оказалось напрасным. Почему она умерла, Тилли?
– Успокойтесь, мисс Лайза. Вы должны отдыхать – нельзя волноваться. Поспите, моя дорогая. – Тилли похлопала ее по руке и погладила по голове. – Поспите.
ГЛАВА 17
В середине марта 1777 года капитан Торн Холлоуэй вернулся в Нью-Йорк. Отчитавшись в штаб-квартире о поездке, он сразу же помчался на Боури-Лейн. Первой встретилась Тилли, и, выслушав ее рассказ о последних событиях в доме, он буквально взлетел на третий этаж, перепрыгивая через две ступеньки.
Вихрем ворвался в спальню, где в своем любимом обтянутом ситцем кресле сидела Лайза, накинув вязаный шерстяной платок, с открытой книгой, которую не читала, уставившись невидящими глазами на горящий яркий огонь камина.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49


А-П

П-Я