https://wodolei.ru/catalog/akrilovye_vanny/120na70/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Не желая оставить город в качестве крепости для союзных сил, он возложил командование на своего верного соратника с отрядом в триста человек и дал приказ разрушить город.
Союзники атаковали горящий город, пытаясь ворваться и остановить разрушения. Их отбросили назад, но затем армия Гватемалы; собрав силы, захватила церковь Гваделупы. Оставшийся в Гранаде полковник отбил церковь, но его бойцы, а также сотни детей, женщин, раненых оказались запертыми в церкви и девятнадцать дней держались, питаясь кониной и воловьим мясом, доедая остатки муки и кофе. Вокруг лежали погибшие, их не могли похоронить. Ужасный смрад, разложение вызвали холеру. К тому же желтая лихорадка, солнечные удары могли погубить многих защитников, прежде чем их вызволят. Затем, двенадцатого декабря, примерно двести пятьдесят новых рекрутов и опытные ветераны, готовые помочь, высадились ночью на берегу озера с парохода «Вирджин» выше Гранады. Они взяли штурмом баррикады, соединились с находившимися в церкви и вывезли их на судне. А позади остались дымящиеся руины города. Разорванное знамя трепетало на ветру, на нем виднелось: «Здесь была Гранада».
В течение нескольких дней о погибших не сообщали ни слова. Люди выстраивались возле здания редакции «Крещент» в надежде что-то узнать о мужьях, сыновьях, братьях, ушедших колонистами в Никарагуа. Элеонора ждала вместе с другими. Дрожащими руками она взяла газетные листы, пробежала глазами список с двумя сотнями имен. Гранта среди них не было. Она вздохнула, и ее глаза наполнились слезами, когда она прочла ниже, где были женские имена: «Мейзи Брентвуд Барклей, умерла от желтой лихорадки, героически ухаживая за ранеными и детьми, окруженными в церкви Гваделупы».
Следующие месяцы превратились для Элеоноры в сплошное ожидание: ожидание вестей из Никарагуа, ожидание рождения ребенка. По мере того как шли недели, интерес к ее сенсационному появлению стал угасать и вменяться другим — более волнующим — скандалом.
После рождества Элеонора перестала выходить на улицу из-за беременности. Она приводила в порядок старый дом, готовя его для новой жизни, шила вещи для ребенка, прислушиваясь к голосам мальчишек — уличных торговцев газетами. Посланный слуга приносил газету с еще непросохшей типографской краской.
Хороших новостей не было. В начале января противник заблокировал реку Сан-Хуан и перерезал пути снабжения армии Уокера, и, пока в Новом Орлеане молодые повесы в карнавальных костюмах и с флагами веселились на празднике Марди Грае, Уокер и его люди сидели почти без еды и амуниции, готовые лицом к лицу встретиться с объединенными силами Коста-Рики, Гватемалы, Гондураса и Сальвадора. В армии Уокера осталось меньше тысячи человек. Против них выступали силы, превосходившие их в двадцать раз. Перед лицом такой грозной опасности началось дезертирство, подрывающее и без того истощенные силы фаланги.
Как говорил Невилл, Вандербильд был виновником многих бед Уокера. Он нанял и экипировал команду профессиональных солдат, направил их в Центральную Америку, хорошо платил и обещал миллионные займы, ради того чтобы их хорошо принимали гордые темпераментные латиноамериканцы. Они сумели заблокировать реку и объединить разрозненные армии в единую мощную силу. К тому же он убедил лидеров союзников, что не слишком мудро доводить войну до смертельного исхода. Поэтому арестованным дезертирам было предложено бесплатно отправляться домой на кораблях Вандербильда.
Весна была наполнена тревогами — армия авантюристов снова и снова отражала атаки врага. В апреле все американские женщины и дети, остававшиеся с Уокером в Ривасе, были взяты под защиту моряками военного шлюпа Соединенных Штатов «Сайта Мария», который два месяца находился у берега. Они понимали, что это конец.
Для Элеоноры час ожидания оказался еще ближе. Вечером девятого апреля она еле добралась до кровати, а среди ночи проснулась от первых схваток. Перед зарей, задолго до того, как появился доктор, она родила с помощью няни прекрасного, здорового, хорошо сложенного сына. Мир сузился до стен спальни и колыбели возле кровати. Она не принимала гостей, ее не интересовали новости. Все ее время и мысли были посвящены заботам о ребенке.
Он такой маленький, беспомощный и бесконечно уязвимый. Единственное, что для нее было сейчас важно, — его безопасность и комфорт. Когда Элеонора лежала рядом с теплым тельцем сына, она чувствовала, что волны любви, нахлынувшие на нее, столь сильны, что переходят порой в болезненный страх. Через месяц мальчика крестили дома. После долгих размышлений она назвала его Чарльз Майкл де Ларедо Виллар. Когда Элеонора, улыбаясь, вытирала воду с личика ребенка, она дотронулась до медальона Святого Михаила, который повесила ему на шею. Луис разрешил бы еще раз воспользоваться его именем как защитой. Ребенок родился через девять месяцев и две с половиной недели после смерти Луиса, что вполне соответствовало срокам. Дети часто рождаются немного позднее ожидаемого. Но связанные с этим юридические формальности ее ничуть не заботили — она не собиралась никому ничего доказывать. Элеонора решила именно так, несмотря на попытки Невилла убедить ее воспользоваться преимуществами, открывавшимися для ее сына, и сообщить семье де Ларедо о рождении наследника.
Невилл, хотя его и не приглашали, появился в момент крещения с традиционной серебряной чашей и платой священнику на дне коробки из-под засахаренного миндаля. Он сыграл роль крестного отца мальчика, и после этого невозможно было не пригласить его на семейный обед. Дядя Наркисо, который вопреки протестам сына собирался явиться на обед, отклонил предложение стать крестным отцом, объяснив, что не может себе этого позволить, и в конце концов вообще не пришел. Так что Элеонора была благодарна Невиллу, что праздник не расстроился вконец. Он пробыл недолго, поскольку во время послеобеденного кофе вошла няня и объявила, что сын плачет и требует мать.
Элеонора проводила Невилла к выходу. Взявшись за ручку двери, он спросил:
— Я полагаю, вы уже слышали новости?
— Нет, а что? — спросила Элеонора отсутствующе, целиком поглощенная криком, доносившимся из спальни наверху.
— Об окружении и капитуляции.
Она насторожилась.
— Расскажите мне, — попросила она, и голос ее зазвенел, как натянутая струна.
— После переговоров с командиром судна «Сайта Мария» Девисом Уокер и его люди сложили оружие.
— Когда?
— Первого мая. Они и их офицеры доставлены в Панаму на борту американского судна. Они появятся здесь, в Новом Орлеане, со дня на день.
Пароход, привезший домой Уильяма Уокера, пришвартовался 27 мая 1857 года. Люди толпились, теснили друг друга на пристани и на улицах, ведущих к ней. Экипаж Элеоноры остановился, и только с помощью непристойных слов и ударов кнута, от которых лопались барабанные перепонки, ее кучеру удалось проложить путь к удобному месту, откуда она могла, не выходя из экипажа, наблюдать за происходящим.
При виде красных кителей с золотыми пуговицами и бахромой, сверкавшей на солнце, у Элеоноры сдавило горло. Ей пришлось сильно напрячь зрение, чтобы выделить маленькую фигурку генерала, похожего на черную птицу в своем темном сюртуке. А за ним она увидела Гранта — стройного, с угрюмым изможденным лицом, — таким, как когда он был ранен в плечо. Он оглядел толпу, и, когда его взгляд упал на экипаж, Элеонора откинулась назад, хотя была уверена, что он не сможет разглядеть ее.
Увидев Уокера, толпа восхищенно и восторженно взревела, точно он явился победителем, а не побежденным. Раздавались крики «ура!», в воздух летели шляпы. Мальчишки вопили и визжали, а дамы аплодировали. Дюжина мужчин ринулась вперед после того, как улыбающийся президент Никарагуа двинулся к трапу. Они подняли его на плечи и понесли через толпу к экипажу. Офицеры пробирались следом. В сопровождении основной группы поклонников экипаж двинулся к отелю «Сент Чарльз».
Даже после этого Уокеру не дали отдохнуть. Люди стояли у отеля, приветствуя его появление. Он был вынужден дважды выступить перед толпой, прежде чем она стала расходиться.
Те, кому не удалось услышать его речь, смогли узнать ее содержание через два дня. На большом митинге на Кэнал-стрит Уокер, стоя между американским флагом и собственным, краснозвездным, говорил два часа. Его потное лицо блестело в свете газовых фонарей. Он хвалил мужество и силу своих людей, тепло и гостеприимство простых людей Никарагуа, которых, как он считал, облагодетельствовал. Потом осудил тех, кого считал виноватым в поражении. Он ругал тираническую мощь Вандербильда, близорукость президента Бучанана, не пришедшего на помощь, намекал на взятки в официальном Вашингтоне, критиковал командира Чарльза Дениса, главного офицера на судне «Сайта Мария», считая, что он продал фалангу на переговорах с центрально-американскими союзниками, обвинял командиров за отказ транспортировать его оставшихся людей в Панаму, вынудив их добираться самостоятельно до дому. Досталось и Моргану с Гаррисоном, которые не сумели пробиться через блокаду с дополнительными силами и продовольствием в фалангу.
Стоя в толпе с няней, взволнованно тянувшей ее за рукав и настаивавшей, чтобы она ушла, Элеонора не смогла услышать всю пылкую речь Уокера, но и то, что успела, ее разволновало. Едва ли этот человек извлечет пользу из своего опыта, но его страстная самокритика указывала на то, что он в здравом уме. Всегда неприятно лишиться победы, которая уже плыла в руки. Уокер, казалось, очень устал, и лучше бы ему подождать, поразмышлять прежде чем оправдываться в своем поражении. Последние слова еще больше убедили в этом Элеонору. Уильям Уокер заключил свою речь клятвой вернуться в Никарагуа, как только будут подготовлены люди и ресурсы. Она стояла, ошеломленная таким заявлением, а няня схватила ее за руку и потянула, бормоча под нос что-то вроде того, что ее хозяйка с ума сходит по военной форме, что она не может остановить мамзель, потому что слишком стара, но она знает, что маленький мсье Майкл должен получить все, что ему полагается, прежде чем его мамаша убежит на бал к военным джентльменам.
Событие, о котором говорила няня, — прием и бал в честь Уокера — должно было состояться в бальном зале отеля «Сент Чарльз» и стать главным праздником весеннего сезона, на который приглашалось несколько сотен гостей, включая губернатора штата Роберта Уиклифа, баронессу Понталба и представителей лучших креольских и американских семей.
Для такого события Элеонора заказала платье из белого тюля, глубокий вырез которого, рукава и низ широкой юбки были отделаны атласной белой лентой. К груди она приколола свежие красные розы с серебристыми листьями, а под ними от плеча до талии предполагалось закрепить красную с белым ленту с медалью «За доблесть», с золотой звездой Уокера на черно-красной ленте. Она разделила волосы на прямой пробор и собрала локоны на затылке, прикрепив за ухом бутоньерку из крошечных розовых бутонов. Красные розы — дань Уокеру — не шли к ее волосам, но странное дело — они словно скрадывали медный блеск волос, оставляя лишь благородное сияние недавно отчеканенных золотых монет. Платье Элеоноры слегка напоминало другое, оставшееся висеть в шкафу в особняке. Но кто знает об этом, кроме нее и еще одного человека, который купил его для нее?
— Графиня де Ларедо.
Для Элеоноры ее имя, произнесенное на фоне тихого шипения газа в люстрах и вежливого шепота голосов, прозвучало как боевой клич. Она не обращала внимания на повернувшиеся к ней лица, когда подавала руку Уильяму Уокеру и приветствовала его с должной почтительностью.
Слабая дрожь пробежала по его пальцам, но лицо не выдало удивления, когда его серьезные глаза остановились на ней, а потом на медали, которую она надела, и опять вернулись к чистому взгляду ее зеленых глаз.
— Вы хорошо выглядите, Элеонора, — спокойно сказал он. — Приятно видеть вас снова.
— И вас, сэр. Я думала обо всех вас последние месяцы.
— И мы о вас тоже, — ответил он.
Времени больше не было, толпа сзади напирала, и, отойдя в сторону, она глубоко вздохнула. Он не обвинял ее. Ничто в его поведении не указывало на то, что он знает причину ее нового имени. Ей показалось, что своими последними словами он пытался что-то сообщить ей, но потом она вспомнила о его привычке на торжественных церемониях говорить о себе во множественном числе.
Элеонора принялась задумчиво бродить по залу, рассматривая цветы, букеты роз и жасмина на постаментах, красные и черные ленты, увивавшие люстры и стены, маленькие розетки из тонких ленточек. Столы для ужина были сервированы знаменитым золотым сервизом отеля. В зале присутствовало несколько пожилых аристократок — подруг ее бабушки, с которыми она была едва знакома. Она увидела двух соучениц из монастырской школы, тотчас забросавших ее вопросами не об Уильяме Уокере, а о семье ее титулованного мужа. Если бы они знали о ребенке, они бы расспрашивали и о нем, но она не собиралась раскрывать тайну его рождения и связанное с этим наследование титулов Луиса. А вот увидеть грубого, но сердечного полковника Томаса Генри было для нее глотком свежего воздуха. Разговаривая с ним, Элеонора заметила, как выцвела его форма, увидела штопку на ней, потускневшую бахрому эполет. Он оберегал левую руку, держа ее за спиной. Конец его указательного пальца ниже первой фаланги отсекла пуля, и рана не зажила как следует. Элеонора пошутила насчет его склонности к подобным инцидентам, обвиняя его в том, что он стреляет сам в себя.
Но она согласилась посмотреть его палец, когда он настоял, при условии, что это произойдет в ее доме. Затем она выслушала подробный рассказ о том, что он научился делать одной рукой, и, когда он предложил в одной руке принести две чашки пунша, она с благодарностью согласилась.
В комнате становилось жарко от растущего числа гостей и света газовых ламп. Элеоноре захотелось отойти к открытому окну, но она подумала, что лучше стоять здесь, иначе полковник Генри ее потеряет.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50


А-П

П-Я