https://wodolei.ru/catalog/kuhonnie_moyki/Granfest/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Но, боюсь, скоро он снова захочет есть.
– Как вас зовут? – Прошептал Мансур.
– Эмине-ханым. Я вдова и много лет живу одна. А теперь у меня нет даже дома, – с удивительным спокойствием произнесла она.
– Перстень у вас?
– Да.
Женщина протянула руку: у нее на ладони лежал золотой перстень с крупной жемчужиной. Мансур его узнал. В следующее мгновение лицо молодого человека исказилось, словно под пыткой; глаза остекленели, и он разом перестал чувствовать что-либо, кроме ужасающей до безумия пустоты. Ему вдруг показалось, что сверху опустилась огромная каменная плита и придавила его к земле. Беспомощно дрожащие губы Мансура шевелились, он что-то говорил, но при этом ничего не понимал и не слышал собственных слов.
Женщина схватила его за плечо и сильно встряхнула.
– Я не могу оставить ребенка у себя! Я же сказала, что у меня нет дома и мне нечем кормить мальчика. Если это действительно ваш сын, вы должны забрать его с собой.
– Вы правы, – сказал Мансур и принял из ее рук крошечное тельце.
Он сжал волю в кулак, чтобы не позволить себе расслабиться и обезуметь от горя. Как ни странно, ему помогли мысли о мальчике. Как его зовут? Кажется, Ильяс? Нужно не забыть. Сын Мадины. Его сын.
– Эмине-ханым, где я могу вас отыскать? Я хочу, чтобы вы показали мне могилу… той женщины.
– Попробуйте спросить обо мне в Пера-Бейоглу. Там живет лудильщик Иса – это муж моей двоюродной сестры, я намерена попросить у них приюта, – сказала Эмине-ханым и напомнила: – В первую очередь постарайтесь позаботиться о ребенке.
Мансур шел по все еще задымленному, насыщенному запахами и наполненному суетой множества людей городу. Солнце слепило глаза, и он едва видел дорогу. Он не сразу понял, куда идет, лишь потом догадался, что ноги сами привели его в янычарские казармы. Собственно, куда еще он мог пойти? Он нес ребенка туда, где прожил всю свою жизнь, где находились те люди, бок о бок с которыми он существовал все эти годы. Он надеялся на их помощь, он верил им больше, чем самому себе. В том было его единственное спасение.
Джахангир-ага отдыхал в своей комнате на диване. Сняв с бритой, круглой, как шар, головы красный тюрбан с высокой тульей и расстегнув долиман из желтой, как мед, тафты, он покуривал чубук. Мансур ворвался без доклада, растолкал охрану и, остановившись перед своим командиром, обвел комнату блуждающим взглядом.
Джахангир-ага махнул рукой вбежавшим следом охранникам, потом посмотрел на Мансура снизу вверх и спокойно спросил:
– Что это у тебя?
– Мой сын.
Командир янычар глубоко затянулся и сделал паузу, во время которой его темные глаза ничего не выражали, а обтянутое коричневой кожей лицо казалось неподвижным. Выдохнув дым, он сказал:
– Где его мать?
– Она… Ее больше нет, – тихо произнес Мансур и вдруг осознал, что впереди его ждет совершенно иная жизнь, о которой он пока не имел ни малейшего представления.
Джахангир-ага внимательно посмотрел в осунувшееся лицо молодого воина, в его несчастные, потускневшие глаза.
– Кто она такая, эта женщина?
– Та самая черкешенка, которую вы продали эмину. – Джахангир-ага привстал.
– Так это ты напал на людей эмина?! Асфандияр-ага до сих пор не разговаривает со мной! А девчонка и правда была красивой. – Он помрачнел. – Я ее не трогал. И эмину она не далась… Да, но… – Командир янычар замолчал и после небольшой паузы сказал: – В таком случае этот ребенок не может быть твоим сыном!
– Не может, но будет.
– Зачем он тебе?
– Я буду любить этого мальчика, потому что он – сын Мадины. Единственное, что от нее осталось.
– Ты уверен, что она погибла?
– Это ужасно, но мне приходится верить, – глухо вымолвил Мансур.
Джахангир-ага решительно произнес:
– Послушай! Сколько бы ты ни горевал, ничего не изменится. Потерянного не вернешь. Утешать тебя я не стану. Скажу одно: надо верить в лучшее, ибо никакая вера не может быть истрачена напрасно. Судьба всегда отвечает на тайные призывы сердца.
Мансур поклонился.
– Благодарю вас, ага.
Командир янычар сделал нетерпеливый жест.
– Садись! Не могу смотреть, как ты стоишь передо мной с ребенком на руках!
– Мне не тяжело держать эту ношу.
– Пока, – уточнил Джахангир-ага и заметил: – Лучше отдать его какой-нибудь женщине.
– Я сам буду воспитывать ребенка.
– Каким образом?
– Если понадобится, оставлю службу.
– Не сходи с ума! – воскликнул Джахангир-ага, после чего сказал: – Вот что. Пока ребенок еще мал, определи его на воспитание. Я разрешу тебе навещать мальчика. А когда он подрастет, запишем его в янычарский корпус.
– Едва ли его мать была бы рада такому решению! – С горечью произнес Мансур.
– У тебя нет другого выхода. Ты умен и храбр – наверняка дослужишься до старшего офицера и сможешь держать сына при себе. И… прошу тебя, еще раз подумай о том, действительно ли тебе нужен этот ребенок!
Мансур перевел дыхание. Он знал, что нанесенная судьбой жестокая рана никогда не затянется, но отдать сына Мадины означало потерпеть полный крах и окончательно потерять все надежды.
– Да, ага, он мне действительно нужен.
Когда Мансур остался один, он упал на колени и, разрывая пальцами землю, застонал. В протяжном, громком стоне, вырвавшемся из его горла, отразилось все отчаяние, вся боль, весь страх перед нелепой бессмыслицей грядущей жизни.
Глава X
1662 год, аул Фахам, Кавказ
Над серыми зубцами хребтов все так же курились легкие, похожие на серебристую пыль облачка; ветер гнал волны холодного воздуха, а за обрывистой кромкой берега шумела бурная и чистая, как девичьи слезы, река.
Хотя сердце по-прежнему тоскливо ныло, Мадина вдруг ощутила в душе целительную легкость. Она была почти дома и знала, что там будет к кому прислониться, дабы получить помощь и выплакать свое горе. Девушка побежала бы по тропе, если бы у нее были силы. Но она шла с трудом и боялась присесть, потому что была уверена, что уже не встанет. Первые схватки начались еще ночью, а сейчас было утро, и Мадина рисковала родить прямо на дороге. Молодая женщина мысленно уговаривала ребенка не спешить появляться на свет.
Еще несколько месяцев назад ее можно было увидеть на улицах Стамбула. Мадина медленно бродила по городу и как будто что-то искала – то, что уже не представлялось возможным найти и вернуть. Дни и часы слились в сплошной кошмар. Она перестала следить за собой, не умывалась, не расчесывала волосы и ничего не ела. В конце концов, она просто упала на улице. Ее подобрали добрые люди, накормили, привели в чувство, и черкешенка стала жить у них, пока не решила, что делать дальше.
Точно так же совершенно чужие люди помогли Мадине, когда ее, наглотавшуюся дыма, сбили с ног во время пожара. Когда девушка, наконец, смогла отыскать дом, где жила с Мансуром, там не было никого, кто мог бы сказать, где ее ребенок. Тогда Мадина отправилась в янычарские казармы. Она все еще не теряла надежды, ибо знала: Мансур сделает для нее все – утешит, поддержит, а главное, поможет найти Ильяса.
Янычары с откровенным любопытством разглядывали девушку; некоторые отпускали неприличные шутки. Она попросила позвать Мансура. Один из воинов ответил, что янычар по имени Мансур погиб на пожаре, спасая людей. Мадина ничего не ответила и, развернувшись, пошла бродить по городским улицам, подернутым серым пеплом и черной маслянистой копотью. Так же черно было и в ее душе. Сердце превратилось в комок боли, в кровоточащую рану.
Вскоре Мадина поняла, что беременна. Это было не только неожиданно, но и стало для нее спасением – в противном случае она едва ли осталась бы жить. Перед ней стоял нелегкий выбор: вернуться на родину или остаться в Стамбуле – по крайней мере, на ближайшие два года. Мадина решила попытаться добраться до дома.
Когда она впервые вошла в этот пестрый, как хвост павлина, ошеломляющий звуками город, он показался ей грандиозным, способным соединять в себе все явления мира, чем-то таким, чего она не могла вообразить и объять разумом. Теперь Мадина его ненавидела, ибо он отнял у нее все, что она имела.
Возвращение домой заняло куда больше времени и сил, чем она предполагала, и за те долгие месяцы, пока девушка искала караван, а потом шла вместе с ним, преодолевая трудности пути, давая дерзкий отпор лихим людям, ее душа и сердце оделись в невидимую, но прочную броню.
Мадина часто вспоминала Мансура. Теперь она понимала, что вполне могла бы остаться с ним и, возможно, была бы счастлива. Однако надежды рухнули, едва зародившись и не успев окрепнуть, и она ничего не могла поделать. Оставалось ждать появления на свет ребенка и жить дальше.
В небе разливалось сияние солнца, бросавшее нежный золотистый свет на рассеченные змеящимися трещинами скалы, над которыми поднимался легкий туман. Жизнь в ауле пробуждалась рано: блеяли козы, лаяли собаки, слышались крики детворы. Люди спешили взяться за работу, понимая, что пройдет немного времени – и солнце начнет нещадно палить, а нагретые камни будут источать удушливый жар.
Жизнь обитателей Фахама была далека от пустой суеты и беспокойства; они не искали иной доли, чем та, что была дана им от рождения. Мир таков, каким его создал Аллах, – ни больше, ни меньше, – а неустанный труд и отсутствие радостей, которые, возможно, познают те, кто живет за пределами гор, – это скорее не счастье или несчастье, а просто судьба.
Мадина хотела спуститься к реке, чтобы умыться и попить, но потом поняла, что, возможно, не успеет добраться до дома, и продолжила путь. Ей удалось подняться по тропе, и она вошла в ворота родной усадьбы, которую покинула почти два года назад.
Здесь ничего не изменилось, даже дворовый пес по кличке Челик выбежал навстречу с радостным лаем: узнал! У Мадины не было сил потрепать его по загривку – она вцепилась обеими руками в ограду и застонала.
Из сакли вышла женщина и, коротко вскрикнув, испуганно зажала рукой рот, а потом бросилась к Мадине. Это была ее мать, Хафиза. Она обхватила дочь руками и, бережно поддерживая, повела в дом. Сначала Хафиза подумала, что Мадина обессилела или ранена, но потом заметила ее живот и все поняла. Она привела дочь в дом, без лишних вопросов уложила на кровать и послала служанку греть воду. Прошло около получаса, и Хафиза приняла ребенка. Привычно искупала его, запеленала и осторожно положила на постель рядом с Мадиной.
А та впала в забытье и очнулась лишь в полдень. Еще не открыв глаза, сразу поняла, что она дома: на душе, впервые за многие месяцы, было спокойно и хорошо. Слышался звонкий, веселый шум ручья, легкий шелест листвы, далекие голоса людей, еще какие-то спокойные, приятные, до боли знакомые звуки. Потом Мадина увидела, что рядом сидит мать и полными искренней радости глазами смотрит на нее.
– Мама, я вернулась! – Через силу прошептала дочь. Хафиза нежно провела прохладной ладонью по ее обветренной щеке.
– Вижу. Ты знаешь о том, что у тебя родился ребенок? Мальчик. С синими, как летнее небо, глазами. Вот он, смотри!
Мадина слегка приподнялась и заглянула в маленькое личико. Потом снова упала на подушки. В ее лице было облегчение и еще не прошедшая усталость.
– Да, мама. И у него нет отца.
Хафиза молчала. Женщина чувствовала, что между прежней Мадиной, какую она некогда знала, и той, какую видела теперь, пролегла бездонная пропасть.
– Что значит «нет»? – Осторожно спросила она.
– Он погиб.
– Кто это был?
– Османский воин. Янычар.
В лице Хафизы отразились волнение и тревога.
– Он… взял тебя силой?
В глазах Мадины блеснул огонь.
– Никто и никогда не смог бы взять меня силой, мама! Я бы убила его или себя, но не сдалась!
– Я верю, – со слезами на глазах сказала Хафиза и сжала руку дочери.
Наступила пауза.
– Я так мечтала вернуться домой! – В отчаянии прошептала Мадина. – А теперь не знаю, правильно ли поступила!
– О чем ты говоришь! Совершая молитву, я всякий раз просила Аллаха вернуть мне дочь! Многие считали тебя погибшей… Мало кто верил в то, что ты, слабая женщина, способна вырваться из плена и возвратиться на родину!
– Но я родила от османского воина и не хочу быть позором семьи, – резко произнесла Мадина.
Никогда прежде Хафиза не видела дочь такой решительной, несгибаемой и суровой. Мадина сильно изменилась, чувствовалось, что она может быть независимой и способна самостоятельно принимать любые решения.
– Я поговорю с отцом, – мягко промолвила Хафиза. – Не думаю, что он будет против того, чтобы ты и твой сын жили здесь. Ты еще молода и со временем сможешь выйти замуж. Все знают, что ты была в плену, и слава Богу, что вернулась живой и здоровой!
Мадина откинулась на подушки.
– С отцом все в порядке?
– Да. У братьев тоже все хорошо. Шадин женился на девушке из соседнего аула, а у Зейнаб родился четвертый сын. Красивый и крепкий мальчик.
В глазах Мадины появился острый блеск, пальцы заскребли по одеялу.
– А твой новый внук, мама? Что ты о нем думаешь?
– На вид ребенок здоров, это самое главное, – уверенно и спокойно произнесла Хафиза. – Я люблю, и буду любить всех своих внуков.
– Где сейчас отец?
– Отправился на охоту.
– А Асият?
Хафиза вздрогнула. Женщина не знала, как сказать Мадине о том, что Асият вышла замуж за Айтека. Свадьба состоялась три месяца назад; ее сыграли с соблюдением всех обрядов и достаточно пышно. Асият была прелестна в своем малиновом с золотом наряде; ее щеки горели, глаза сияли, на губах играла улыбка. Когда во двор усадьбы ввели навьюченных коврами, тюфяками и подушками лошадей и вошла толпа разряженных в шелк и бархат подруг невесты и важно подбоченившихся молодых черкесов, Асият засмеялась от радости и, как ребенок, захлопала в ладоши.
И все-таки, несмотря на игры молодежи и представления ряженых, то была невеселая свадьба. В том, как держался Айтек, было что-то неестественное, натянутое. Он почти все время молчал, не улыбался шуткам, не отвечал на них и, казалось, совсем не радовался тому, что у него такая юная, прелестная невеста.
Женщина знала, что, если девушка, засватанная за одного, выходит замуж за другого, это вполне может закончиться кровью.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28


А-П

П-Я