https://wodolei.ru/catalog/rakoviny/mini/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Хмельницкий – 3

HarryFan писатель; Москва; 1974
Аннотация
Трилогия «Хмельницкий» — многоплановое художественное полотно, в котором отражена целая историческая эпоха борьбы украинского народа за свою свободу и независимость под водительством прославленного полководца и государственного деятеля Богдана Хмельницкого.
Иван Ле
ХМЕЛЬНИЦКИЙ
Книга третья
Часть первая
«По снежной зиме — быть наводнению»
…На перекрестках дорог (на кольях) сторожами поставлю!
Н.Потоцкий
…Пусть бы уже воевали с нами, Войском Запорожским… Но не трогали бы ни в чем не повинных, бедных, подневольных людей, кровь которых и мольба о защите призывают нас к отмщению.
Дм.Гуня
1
Обласканный королем, Богдан не нашел душевного успокоения. После суда и казни Ивана Сулимы он окончательно потерял уважение к верхушке королевской знати и веру в ее государственный разум. Теперь еще более неприветливой и по-зимнему холодной казалась ему Варшава. Опротивели теснота и сутолока на посольском подворье, где депутаты сейма от украинских воеводств неугомонно гудели, как встревоженные пчелы на пасеке, будоража всю Варшаву.
Приближалась весенняя распутица. Но не она торопила Богдана Хмельницкого с отъездом из Варшавы, где ему следовало бы, как говорят казаки, «притереться к Короне», как оси к новому колесу. Да и коронный гетман советовал ему задержаться в столице. Но Богдан спешил.
— Надо выехать до наступления распутицы. Да и к матери в Белоруссию хочу наведаться! — объяснял он причину своего поспешного отъезда. Подумав о матери, Богдан вспомнил и о казни отчима. Какой ценой будут расплачиваться за это черные палачи в иезуитских сутанах? Распятием на кресте запугивают они приднепровских работяг, жадно стремясь удержать власть над ними…
Двор и коронный гетман провожали отъезжавшего полковника Хмельницкого, войскового писаря реестрового казачества, как своего, самим королем обласканного человека. По приказу гетмана его должна была сопровождать сотня Чигиринского полка, которая доставила в Варшаву несчастных сулимовцев на казнь.
— Зачем мне сотня! — запротестовал Богдан. — И троих казаков хватит.
Он считал, что сотня, сопровождавшая казацких старшин на смертную казнь, покрыла себя позором…
Джуры коронного гетмана слышали, как Хмельницкий велел Карпу подобрать троих казаков. Подчеркнутая скромность Богдана и его поспешный отъезд на Украину вызывали недоумение. Другое дело — казацкие полковники. Они давно уже сбежали от этой сеймовой суеты. Некоторые из них еще надеялись получить назначение и хотели об этом поговорить с Богданом. Ведь теперь от обласканного королем генерального писаря многое будет зависеть в жизни каждого старшины реестрового казачества.
Срочно собирался выезжать из Варшавы и посол турецкого султана. Скованные льдом реки облегчали ему путь до Стамбула. Он вез султану ценный подарок от короля Владислава — закованного в цепи и зорко охраняемого Назруллу. День отъезда турецкого посла, как и направление, по которому он должен был следовать, держались в тайне. Не близок путь к Стамбулу и всегда опасен, удлиненный казачьими верстами! Очевидно, посол на Каменец поедет, так ближе, хотя мог бы и через Крым поехать. Ведь притихли казачьи бури, безопаснее стали и эти «версты».
Назрулле не разрешали никаких свиданий, тем более с казаками! Ведь все считали его смертником. Ему была уготована печальная участь — стать жертвой кровавых забав султанского двора!
Турецкий посол был одним из опытнейших дипломатов дивана и султана. Он обычно не вступал в близкие отношения с послами других стран и относился к ним с подозрительностью.
И все же посол, поддавшись искушению и не подумав как следует, пообещал коронному гетману встретиться у него на приеме с новым войсковым писарем реестрового казачества полковником Хмельницким.
Коронный гетман, который тоже собирался выехать в Бар, любезно пригласил посла султана на устраиваемый им в своей столичной резиденции в то время модный в Европе так называемый файф-о-клок, полюбившийся напыщенной польской знати.
Это был обычный прием с узким кругом приглашенных. Коронному гетману Станиславу Конецпольскому приходилось почти ежедневно принимать у себя дипломатов и депутатов сейма. Он был весьма внимателен к гостям, приехавшим из воеводств, и особенно к дипломатам.
— Ра-ад вид-деть вас, пан по-олковник! — произнес гетман, увидев Хмельницкого.
На этом приеме между турецким послом и генеральным писарем украинского реестрового казачества Богданом Хмельницким завязался деловой разговор о казацко-турецких отношениях в новых условиях, когда неизмеримо возрос вес украинского казачества в польском государстве.
В обострении турецко-казацких отношений турецкий посол винил только казаков. Богдан Хмельницкий и не отрицал этого, но со своей стороны заявил:
— Возможно, есть и наша вина… Но мы должны улучшить наши обостренные, в прошлом добрососедские отношения! Ведь ваш же приблудный престолонаследник мутил воду… Мы хотим знать мнение дивана по этому вопросу. Речь идет о добрососедских мирных отношениях между двумя народами — страны полумесяца и Приднепровья Украины. Мы должны договориться и прекратить набеги на селения соседей. Именно об этом я и буду говорить в казацком Круге. И сразу же по возвращении, если к тому времени казачество будет уведомлено о согласии дивана.
— Я, слуга благословенного аллахом султана, тоже не собираюсь задерживаться в Варшаве. А весной мы, по милости аллаха и воле падишаха, рассмотрим предложение наших беспокойных соседей. Но диван может рассмотреть это дело только тогда, когда получит от казаков дары и твердые заверения.
Беседу вели на турецком языке, чтобы не подслушали слуги. Разговаривали, словно случайно встретившиеся собеседники, стоя возле высоких столиков с вином и с закусками. Польское королевство умело угостить дипломатов!.. Конецпольский тоже не нуждался в толмаче, поскольку сам неплохо владел турецким языком. И он с удовольствием прикладывался к бокалу с любимым венгерским вином и при этом награждал гостей своей чарующей улыбкой.
Богдан не возражал против условий, поставленных турецким послом, но считал, что для этого необходимо полное согласие украинского народа, выраженное казацким Кругом…
2
В день отъезда никто не обращал внимания на то, куда ходит казацкий писарь, с кем он прощается и какие ведет разговоры. Несколько раз он подходил и к сотне чигиринцев, которая сопровождала Ивана Сулиму на позорную казнь. Казаки робко отвечали Богдану Хмельницкому, интересовавшемуся, когда они выезжают из Варшавы и по какой дороге. Ведь они разговаривали с войсковым писарем: будет ли он бранить их за службу, упрекать за Сулиму?
После холодного приема королем казацкие полковники какое-то время бесцельно бродили среди приехавших на сейм шляхтичей. Польный гетман Николай Потоцкий многих из них поставил во главе сотен и полков карательных войск, отправлявшихся на Украину.
Богдан разузнал и об этом. Ему стало известно, что некоторые части реестровых казаков сами избирают себе полковников, что на Украине до сих пор еще бурлит, как уха в котле, ненависть, постепенно нарастает гнев народа!
— Надо бы убедить казаков… — тоном приказа говорил он чигиринцам. — И так слишком много голов безрассудно потерял наш народ из-за недальновидности своих вожаков. Похоже на неравную схватку с пьяных глаз… Так и передайте полковнику Скидану. Весной соберем Круг казацких старшин. Прежде всего мы должны объединить вооруженные казачьи силы. Но и о землепашцах в хуторах и селах не надо забывать. Пора дать бедной, многострадальной земле настоящего хозяина! Так и передайте: слишком много хозяев развелось на украинской земле!..
— Реестровцам тоже передать? — осмелился спросить подхорунжий сотни.
— А почему бы и нет? Передайте и реестровцам. Я имею в виду украинский народ, живущий как в селах, так и… в городах! Не все же и реестровые казаки перестали быть детьми своего края.
Подхорунжий пугливо озирался, боясь, как бы не услышал кто-нибудь этих загадочных слов войскового писаря. Они звучали как притча, произнесенная с амвона священником чигиринской церкви!..
В день отъезда, уже будучи в полном снаряжении, Богдан встретился с донскими казаками, тоже приглашенными на всепольский сейм. И они прослышали о том, что, по совету коронного гетмана, на сейме будет решаться вопрос о войне с Турцией. Донские казаки собирались поддержать предложение гетмана.
— Назрулла, друзья мои, — завел Хмельницкий с донцами разговор о своем побратиме, — дороже мне родного брата! Такой пригодился бы и на Дону, да и в Московии… Душа болит за него, моего побратима. Каким прекрасным казацким сотником был. И море знает, и оружием хорошо владеет. Он жизнь свою готов отдать за правду, мстя кровожадным султанским янычарам, которые замучили его жену и умертвили детей. Все это учел посол султана.
Донские казаки дружески улыбались Богдану, пожимая ему руку. По привычке степняков оглядывались по сторонам, по-казацки же ничего не ответили полковнику-писарю.
— А сам-то турок… как бишь его… Назрулла, что ль?.. мог ведь и заартачиться.
— Не заартачился же, потому что крепко закован в цепи! Назрулла наш человек, казак. Из турецкой неволи меня освободил, рискуя жизнью. А теперь его самого… Вон Скидана уже и отпустил пан староста. То ли счастье казака, то ли тут какая-нибудь ловушка…
После этой, казалось бы, случайной встречи с донскими казаками Хмельницкий с Карпом Полторалиха снаряжали лошадей, готовясь к отъезду из Варшавы. Карпо недовольно что-то ворчал, подтягивая подпруги и привязывая сумки. Богдан иногда подсматривал на троих чигиринцев, которые уже готовы были к отъезду и ждали его с Карпом. Вдруг Карпо Полторалиха в присутствии их довольно резко заявил:
— Не годится мне, мурлу нереестровому, пан полковник, быть джурой войскового писаря!.. Хватит, побаклушничал на Днепре! Вон донские казаки приглашают. Подамся еще на Дон!
А сам с тревогой думал, что скажет Богдан. Карпо всего ждал от него, но только не такого искреннего удивления.
— На Дон? Да ты что, белены объелся?. Днепра тебе мало?.. Побратимы же мы с тобой! А в реестр… Да пропади он пропадом, так уж трудно, что ли, вписать мне тебя в реестр? Как причаститься в великий пост!.. Своя рука — владыка. Сразу же и запишемся, как только вернемся. Выбрось это из головы. Да что пани Мелашка скажет?
Карпо резко повернулся, но задержался на мгновение, выслушивая эти упреки. И пошел к своему коню, не сказав больше ни слова. Даже подоспевшие в это время гусары коронного гетмана и немецкие рейтары, которые должны были сопровождать казацкого писаря за пределы Варшавы, осудили поведение неблагодарного джуры.
Хмельницкий спокойно отнесся к этой неожиданной и странной выходке своего побратима джуры. В обеденную пору, в сопровождении трех чигиринских казаков, подобранных самим же Карпом из всей сотни, выехал на Белую Русь.
3
Солнце ранней осени своим скупым теплом согревало утомленных путников. С живописного пригорка междуречья Кривонос увидел остроконечные купола амстердамской «Новой кирхи».
Она возвышалась над другими многочисленными готическими строениями, над подвижными стайками голубей, которые, расставив крылья, казалось, нежились в лучах солнца. Он, усталый, стоял, словно зачарованный тишиной, любуясь мирным, чарующим пейзажем. Казалось, на глади морского залива играли отблески от большого креста кирхи, освещенного лучами заходящего солнца. А Кривонос на изнуренном коне, в поношенной рыцарской одежде, с саблей на боку и с новейшим мушкетом за плечами, был только воином! Воином, который не бросал оружия, не снимал с плеч лука и сагайдака со стрелами. Даже приехав в эту далекую приморскую столицу с мирными намерениями, он не бросал оружия.
И когда Кривонос обернулся, чтобы поделиться чувствами со своими спутниками, он невольно замер. Кружившиеся над храмом голуби — вестники радости!..
Из-за дубового перелеска в междуречье показалась когорта всадников. Не узнать их казаку нельзя, как близких его сердцу людей. Да и ошибиться Кривонос не имел права! Вот уже в течение двух недель он бежит от войны, беспрерывно оглядываясь, ища глазами своих друзей, с которыми скитался на чужбине.
Только теперь его догоняют друзья партизаны! Более трех десятков воинов насчитывалось в этом отряде — казаков, поляков, чехов, отважных итальянцев, испанцев и немцев. Окинув взглядом стоявших рядом своих друзей, Максим сказал совсем не то, чем хотел порадовать их, когда впервые заметил солнечные отблески на крестах амстердамских храмов.
— Друзья, братья! — воскликнул Максим.
И он, словно библейский старец, гнал своего коня навстречу заблудшим, как и сам, братьям, сыновьям. Друзья не изменили ему!
Соскочив с коня, бросился обнимать каждого из них, громко выражая свои чувства. Радость переполняла сердце Кривоноса, истосковавшегося в далекой северной стране…
Вдруг он умолк, в груди похолодело, руки опустились. Его друзей окружили около десятка карабинеров, голландских воинов!
— Что это? Плен без войны? Ведь мы…
— Всякое бывало, брат Максим…
— А теперь вот они говорят, что мы интернированы… — сказал один из итальянцев.
— Хорошее словечко придумали. Но ведь вы вооружены… — сказал Кривонос, которому не хотелось верить этому сообщению.
— Только сабли оставили, брат Максим! А самопалы наши себе забрали. Даже пистоли отобрали, проклятые.
— Вот вам, казаки, и свобода… — тяжело вздохнул атаман Максим Кривонос, посмотрев на шпили соборов и на кружащих в небе голубей. — Интернированные!
4
Горстка лисовчиков наконец остановилась на отдых в перелеске возле Амстердама, на берегу морского залива. Здесь они попрощались, словно в последний раз, с интернированными Кривоносом и Себастьяном Стенпчанским. Правительственные карабинеры отобрали у них огнестрельное оружие, оставив только сабли и луки со стрелами, и отправили их вместе с Вовгуром в город.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74


А-П

П-Я