https://wodolei.ru/catalog/mebel/bolshie_zerkala/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Вот такая была обстановка в «Пивном баре» на углу Пушкинской и Столешникова, который в Москве называли «Ямой».
В легендарные годы застоя в центре города еще жили люди.
На Пушкинской, в Столешниковом, на Петровке и в прилегающих переулках вечерами весело зажигались окна, на улицах суетились прохожие. Что и говорить — центр города. И народ здесь был особый. Коренные москвичи.
Надо сказать, что в районе «Яма» пользовалась дурной славой.
— Притон ворья и хулиганов, — говорили законопослушные граждане, с опаской минуя пьяные компании, вылезающие из подземелья на свежий воздух.
Плохая слава была у «Ямы». Очень плохая.
Видимо, поэтому в один солнечный апрельский день ленинского субботника и пришел сюда секретарь Фрунзенского райкома.
Он отправился с инспекцией по району посмотреть, кто несет нынче ленинское бревно, и проверить местное гнездо идеологического разврата.
А в баре, в дальнем закутке, собралась компания завсегдатаев, и мы, конечно, пили не только местное пиво, а кое-что покрепче.
К столу подбежал перепуганный администратор Сережа.
— Не губите, ребята! Выручайте!
Но прятать стаканы и бутылки было уже поздно. Взал вплыл партийный лидер, сопровождаемый свитой, в которой находился и начальник райотдела УВД.
И тогда Гена Смолин, парень с внешностью театрального соблазнителя и голосом певца из провинциальной оперы, вскочил и запел:
Мы на стройку идем,
Мы на вахту встаем,
Мы находимся в звездном полете…
Весь стол мощной разноголосицей подхватил:
Это мы коммунизм на земле создаем,
Значит, мы на партийной работе…
Секретарь истово выслушал песню, а потом сказал растроганно:
— А вы говорили, что здесь одни люмпены собираются. А это же наши, наши люди. Пусть отдыхают. Поработали на субботнике, выпили, хорошие песни поют.
А стол уже исполнял:
И вновь продолжается бой,
И сердцу тревожно в груди,
И Ленин, такой молодой,
И юный Октябрь впереди…
Секретарь райкома со свитой ушел довольный.
Только замыкающий ряды проверяющих начальник 17-го отделения с порога погрозил нам кулаком.
На это у него были основания, он лучше всех знал, кто действительно клубится в этом подозрительном месте.
Несколько лет назад по телевидению показывали фильм о шестидесятниках. Это были подлинные «фрондеры», и рассказывали они, как чудовищно пострадали за свою смелость и убеждения.
Один из них был главным редактором популярного журнала, но за смелую публикацию его освободили и отправили в ссылку… собкором «Известий» в Прагу. Второй за беспримерную смелость был переведен из консультантов международного отдела ЦК КПСС политобозревателем тех же «Известий».
Третий потерял должность в штабе партии и стал одним из руководителей Института философии АН СССР.
Действительно, «тяжелые» испытания выпали на долю номенклатурных шестидесятников.
А наш запевала Гена Смолин блестяще окончил философский факультет МГУ, работал в том же институте и был оттуда изгнан за философский ревизионизм… Он слишком серьезно изучал неопубликованные ленинские работы.
Вспоминая ребят, которые составляли главную и самую интересную компанию «Ямы», я уверен, что подлинные шестидесятники собирались именно за этими нечистыми столами.
Сюда приходил Юра С., отличный парень, умница. Он в двадцать пять лет защитил кандидатскую диссертацию по экономике, но разошелся с корифеями социалистической науки во взглядах на многоукладность.
Приходил прекрасный цирковой акробат Гена Попов, человек, попавший в книгу рекордов Гиннеса за то, что на руках, без страховки, обошел по карнизу Эйфелеву башню.
Компания. Странный конгломерат людей, так или иначе ощутивших нравственный кризис.
Здесь собирались прекрасные музыканты, способные актеры, несправедливо забытый мой близкий друг, олимпийский чемпион по боксу Володя Сафронов.
Они приходили сюда становиться на душевный ремонт.
Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из моих товарищей жаловался или обвинял кого-то в своих неудачах.
Жили все по игроцкому принципу: «Попал — попал».
Здесь находили друзей прекрасные художники.
Врачи, инженеры, журналисты, киношники, актеры, ребята из науки, спортсмены нашли в этом неуютном подвале подлинную мужскую дружбу и братскую взаимовыручку.
Попасть в компанию было так же непросто, как вступить в престижный клуб.
Так оберегались от чужих, неинтересных им людей.
Только не подумайте, что все посетители «Ямы» были спортсмены или ученые.
Нет.
Сюда сбегалось и центровое ворьё. Карманники, форточники, квартирные разбойники.
Приходили два брата, державшие торговлю наркотой.
Люди они были серьезные, вели себя сдержанно и вежливо, конфликтов в баре искусно избегали, но на улице, в любом проходняке в Столешникове могли спокойно подрезать обидчика.
Постоянно бывали в баре ребята, которых я знал еще по «Броду» — так в 50-е называлась улица Горького: Юрка Тарасов, когда-то элегантный широкий «золотишник», работавший у скупки на Петровке, и приблатненный Вова Усков. У него был полный набор страшных рассказов о блатной жизни, о побегах, гопстопах и расстрельная статья.
По молодости в далеком 51-м он с подельником украл чемодан у иностранца, отсидел положенное и с той поры свято верил, что он «вор в законе». Володька всегда носил с собой нож-выкидуху, которым пугал сопляков, заглянувших в бар.
Но парень он был компанейский и неплохой. Приходил сюда не просто выпить, закусить и «посмолить косячок». Он приходил играть.
В «Яме» собирались московские каталы «зарядить в железку».
Играли с открытия до окончания работы бара. У игроков были свои столы, за которыми и происходили баталии.
Здесь собирался цвет игровой Москвы: Боря Кулик, Сеня Фридман, Боря Крест, Бондо Месхи.
Всех перечислить невозможно. Они приходили, «заряжали», угадывали или «попадали».
Потом уезжали на бега и снова возвращались за своим эфемерным счастьем
«Яма» была, пожалуй, единственным местом в Москве, где позволяли отыгрываться в долг.
Но правила были жестокие: не принес деньги вовремя — можешь ответить кровью.
Железка — вещь заразная, если попрет, за вечер можно было снять несколько тысяч.
Ну а если не попрет…
Я наблюдал, как зажимались в кулаках купюры, как тихо над столами говорились короткие фразы:
— Три первых… Две последних и первая…
Маленькие цифры на государственных банкнотах за минуту делали человека богатым или нищим.
Это была особая жизнь, малопонятная непосвященному человеку.
Конечно, бывал здесь и солидняк. Павлик Кат, фарцовщик, торговавший «розочками».
Он специализировался на сапфирах. В «Яме» назначал свидания клиентам.
Он не боялся, что здесь его «кинут». Это было практически невозможно, к Павлику в подвале хорошо относились и всегда были готовы оказать физическую поддержку, ну а милиция сюда не заглядывала.
Конечно, бар был нашпигован агентурой, но Павлик тоже был не фраер.
Сюда приходил странный, тщательно одетый человек без возраста, с пустыми белесыми глазами, смотрящими мимо тебя.
Имени его никто не знал, а кличка его была «Лангуст». Он аккуратно садился за стол, тщательно вытирал его бумажной салфеткой, заказывал пиво и креветки и закуривал трубку.
Чем он занимается, не знал никто. Он частенько предлагал зажиточным посетителям приобрести у него любопытные вещи.
То какие-то необыкновенные, вороненой стали наручные часы, сделанные в 15-м году, то плоскую широкую серебряную цепочку, то немецкий «Знак восточных народов», которым награждали власовцев и полицаев, то старый Устав РККА.
Мне иногда казалось, что у него где-то есть подпольная мелочная лавочка.
Однажды он подошел ко мне, предложил купить за пятерку книжный раритет и положил на стол книгу в коричневом переплете.
Тоненькая, практически брошюра, в солидном твердом переплете. Издана в издательстве «Заря Востока», расположенном в Тбилиси.
Это была пьеса «Инженер Сергеев», обошедшая во время войны и после Победы практически все театры страны. Автор этого странного сочинения — некто Всеволод Рокк. Судя по авторской ремарке в конце пьесы, драматург закончил ее в декабре 1941 года в Краснодаре.
Я начал перелистывать книгу и увидел фотографию комнаты, видимо гостиной, дорого обставленной по моде 50-х годов. Немецкая тяжелая мебель, ковры, картины, на полированной подставке в углу стоял большой самовар с накладным двуглавым орлом, у которого была обломана царская корона.
— Стоп, — Лангуст вырвал у меня фотографию, — это не продается.
Но мне уже не нужны были его разъяснения — я увидел самовар и понял, кто автор этой пьесы…
Когда-то, в далеком 47-м, мы, пацаны, бегали в магазин «Филателия» на Кузнецкий мост. Рядом в антикварной комиссионке стояли на витрине две вещи, повергавшие нас в трепет: огромный орел из неизвестного металла с красными, как выяснилось, рубиновыми глазами и желтый самовар с накладным российским гербом.
Я хорошо запомнил этот герб: некогда венчавшая орла императорская корона была выломана. Позже мне рассказали, что самовар сей был из чистого золота.
Во время обмена денег в том же 47-м в московских комиссионках скупили все подчистую. Исчез красноглазый орел, пропал самовар с остатками упраздненного герба.
Потом след самовара обнаружился в протоколах обыска у известного в те годы драматурга Всеволода Рокка.
Правда, кроме драматургии, у автора этого сочинения было и другое занятие. Именно его сменил на посту министра МГБ генерал-полковник Абакумов, а литератор возглавил не менее звучное ведомство — Министерство госконтроля.
Подлинная фамилия человека, прикрывшегося звучным псевдонимом, была Меркулов, и имел он звание комиссара госбезопасности первого ранга. Его, несмотря на литературные заслуги, расстреляли в 1953 году по делу Берия.
Много позже, работая с материалами МЧК, я наткнулся на любопытный документ. Некто пламенный большевик Васильев занял высокий пост в Сокольниках. Начал он с того, что выселил из особняка владельца ткацкой фабрики Николаева с семьей, естественно, унаследовал его имущество, в том числе и золотой самовар с двуглавым орлом.
Группа МЧК по борьбе с уголовной преступностью, возглавляемая Мартыновым, проверив жалобу Николаева, довела до сведения начальника МЧК Манцева, что Васильев, позоря высокое звание большевика, пьет, устраивает оргии и берет взятки у обывателей.
Тогда с этим злом боролись оперативно, и красивую жизнь номенклатурного работника оборвала пуля в 1918 году.
Не правда ли, странное совпадение?
В 1959 году я работал в пресс-центре первого Московского международного кинофестиваля.
Вся элитная киножизнь проходила в гостинице «Москва». Столичных тусовщиков особенно привлекал пресс-бар, дислоцированный в ресторане на седьмом этаже. Вполне естественно, что не было отбоя от просьб журналистов, работающих на кинофестивале, попасть в этот оазис красивой жизни.
В администрации фестиваля работало много друзей, и они всегда помогали мне с пропусками для знакомых.
Однажды мой товарищ привел своих друзей. Мы весело провели время, а потом поехали на Сретенку, в гости к Коле и Жанне. И там я вновь увидел золотой самовар, совершенно случайно, когда изрядно принявший на грудь хозяин пригласил меня в другую комнату похвастаться необычайной красоты старинными часами «Нортон». Оказалось, что Коля был крупнейшим московским цеховиком.
Мы несколько лет не виделись, а потом я узнал, что Коля загремел «за хищение в особо крупных размерах». За год до этого он развелся с женой, разменял квартиру, продал дачу. Тогда так поступали, чтобы избежать конфискации, которая неумолимо шла за осуждением.
Но Колю не отправили в «солнечную» Коми, его расстреляли.
Так уж сложилась жизнь на конец эпохи Хрущева. Отмечено это время не только борьбой с абстракционизмом, но и серией высших мер. Причем стреляли не бандитов типа Рогожина или Асланова, а именно хозяйственников.
И что любопытно, судили их в закрытых заседаниях, словно шпионов. Видимо, уже в те годы кто-то крепко боялся, что всплывут данные о взятках и дорогих подношениях тогдашней номенклатуре.
И получилось так, что все владельцы золотого самовара закончили свою жизнь трагически. Я уже говорил о странной цепочке совпадений.
Некоторое время назад я семь дней прожил в элегантном курортном городке Хихон в Испании.
Там проходила так называемая «черная неделя», а если проще — международная неделя детектива.
Это был веселый карнавал, весь город словно стал огромной ареной детективного действа.
Ранним утром последнего дня я вышел из отеля и решил пройтись по пустому городу.
Со знакомой улицы Корриды, улицы самых дорогих магазинов, я свернул в маленький кривой переулок, где теснились ювелирные и антикварные лавки. Я равнодушно скользнул взглядом по россыпи колец за стеклом, полюбовался моделью старинного парусника и… За стеклом стоял мой старый знакомец— золотой самовар. Да, это был именно он! Я не мог ошибиться. Тот же серебряный орел с отломанной короной.
Месяц назад мне надо было найти милый и недорогой подарок, и я пошел к Павлику Коту, который теперь уже стал Павлом Ефимовичем и больше не торгует в пивных камушками, а имеет в самом центре солидное ювелирное дело.
Он повел меня к своим реставраторам, и у одного я увидел знакомый золотой самовар.
— Как он к тебе попал? — спросил я Павлика.
— Один богатенький прикупил его в Испании и отдал мне на реставрацию — орла короновать нужно.
— Ты не можешь мне сказать, кто владелец?
— При всей старой дружбе — не могу. Тайна вкладов, брат. Имя уж больно известное.
Будем надеяться, что новый владелец самовара прочтет эту историю и постарается кому-нибудь втюхать золотое чудо, приносящее несчастье. Кстати, Павлик объяснил мне, что накладной орел сделан не из серебра, а из платины.
И вся эта история странно связана с книгой, купленной в «Яме» у странного человека, как потом выяснилось, хорошо знавшего не только Меркулова, но и братьев Кобуловых, Гоглидзе и Влодзимирского.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34


А-П

П-Я