https://wodolei.ru/catalog/rakoviny/Hatria/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Он уезжал на Кировские острова или просто садился на трамвай, ехал до конечной остановки и шел к берегу Финского залива, который убегал в далекую туманную дымку от шумных и горячих улиц, от раскаленного металла, от блеска золотых куполов и шпилей.
Профессора жили на загородных дачах и приезжали принимать экзамены загорелые, посвежевшие и даже подобревшие.
Ринтын занимался по утрам. Он вставал около четырех, завтракал кипятком с сайкой и дешевыми конфетами, выходил из общежития и направлялся в Соловьевский садик, к обелиску “Румянцева победам”.
В эти часы, когда город как бы замирал перед началом очередного дня и солнце поднималось за громадами домов, яснее думалось, и сухой текст научных трудов иногда казался даже привлекательным. Порой одолевал сон, тогда Ринтын спускался по гранитным ступеням у сфинксов к Неве и освежал лицо.
Наступили белые ночи. Солнце вставало рано, еще в ночи, если судить по часам. В тишине нарождающегося дня медленно сходились два полотна огромного моста. Вспоминалась первая ленинградская ночь, когда это зрелище удивило и испугало ребят: будто какой-то великан взял и сломал мост. Ринтын долго наблюдал за мостами, а потом с сожалением возвращался к своим учебникам и конспектам.
Милиционер Мушкин уже знал все излюбленные Ринтыном места и приходил поговорить на ученые темы. Но стоило ему заметить, что студент торопится в библиотеку или на консультацию, как он поспешно уходил и вслух бранил себя за назойливость.
В зачетной книжке Ринтына одна за другой становились отличные отметки, и это было приятно. Даже английский язык, который в общем-то давался ему нелегко, был сдан отлично. Ринтын и Кайон не беспокоились за этот экзамен, надеясь, что по дружбе Софья Ильинична Уайт не будет к ним слишком строга. Но дочь Альбиона вдруг заявила, что экзаменовать ребят будет совсем другой преподаватель.
– Я буду к вам снисходительна,– так объяснила она свое неожиданное решение.
Но оказалось, что Софья Ильинична так подготовила своих студентов, что экзаменаторы лишь одобрительно переглядывались, пока Кайон бойко читал Вашингтона Ирвинга.
Кончилась сессия – впереди было лето, долгое, теплое, ласковое, такое непохожее на длинные прохладные дни на берегу Ледовитого океана, когда уже через месяц-полтора ждешь снега и заморозков.
Ринтын продолжал видеться с Машей. Они гуляли по весеннему городу, просиживали на каменных скамьях невских набережных долгие светлые ночи, ходили слушать музыку на концерты в филармонию и оба чувствовали с каждым разом крепнущую близость. И все же бывало, что посреди интересного разговора Ринтын вдруг уходил в себя, и Маша, не понимая, в чем дело, обижалась. А Ринтын не решался сказать ей о своей любви, потому что боялся, а вдруг случится опять то, что было с Наташей…
19
Еще летом стало известно, что в Ленинградский университет с Чукотки приезжают новые студенты.
Василий Львович преподнес это известие как большой подарок ребятам, да и сам он был рад, что в Ленинграде становится все больше людей с Чукотки.
Много лет назад он приехал молодым учителем в Улак, и вот, наконец, семена, которые он вместе с товарищами посеял, начинают давать плоды.
Кайон сказал:
– Ну, теперь нам будет не так скучно! А кто приедет? Не знаете?
– Нет, Вася, к сожалению, не знаю. Окружной отдел народного образования сообщил только число – два человека. Один из них бывший учитель, а другой, кажется, выпускник педучилища.
– Совсем наш! – обрадованно произнес Кайон.– Жаль, что мы не знаем точной даты их приезда. Мы бы им устроили такую встречу!
Месяц спустя после этого Черуль как бы между прочим сказал Ринтыну:
– А вас из второго общежития спрашивали.
– Кто?
– Какие-то приезжие…
Второе общежитие находилось во дворе филологического факультета, и до него надо было добираться трамваем. Почему-то на этот раз трамвай шел особенно медленно. Хотелось выпрыгнуть и обогнать его.
Ребята влетели в общежитие, проскочили мимо испуганной вахтерши. На лестнице встретился Петя Кравченко.
– Земляков, должно быть, ищете? – догадался он.
– Где они?
– Девушка в пятой комнате, а парень внизу, в третьей.
В комнате № 3 на кровати сидел Саша Гольцев, возмужавший, повзрослевший. Он держал в руках какой-то учебник: уже готовился к вступительным экзаменам. Когда Ринтын и Кайон собирались в Ленинград, их соученик по Въэнскому педучилищу, ленинградец Саша Гольцев отправлялся в дальнее северное стойбище. Там тяжело заболела учительница, ее срочно вывезли, и школа осталась без учителя.
– Это вы? – удивленно произнес он, медленно поднимаясь с кровати.
– А кто мы, по-твоему, такие? – Кайон весело кинулся обнимать Сашу.– Гляди, как потолстел! Много нерпы поел?
– И такая еда была,– с улыбкой ответил Саша.– Хорошо меня кормил родительский комитет!
Селение, в котором Саша работал, было так далеко от района, что зарплата туда приходила сразу за полгода. А в остальное время по постановлению родительского комитета каждую неделю ему приносили свежую нерпу без шкуры и головы, поскольку учитель не ел мозга и глаз.
– Последний раз я тоже получил зарплату за шесть месяцев,– сказал Саша.– Да еще отпускные. Так что я богач и приглашаю вас в честь нашей встречи в ресторан.
Ринтын и Кайон переглянулись: ни одному из них еще ни разу не довелось быть в ресторане. Они смущенно признались в этом Саше Гольцеву.
– Ну, братцы, должен вас похвалить: вы, наверно, самые примерные студенты! Да? Или вам не разрешается посещать рестораны? Есть такой пункт в правилах поведения студентов Ленинградского университета?
– Вроде нет такого правила,– ответил Ринтын.
– Тогда пошли! – решительно сказал Саша.– Заберем и нашу Аню!
Аня Тэгрынэ, эскимоска с мыса Чаплин, и была второй будущей студенткой. Когда Ринтын с Кайоном уезжали из педучилища, она только перешла на второй курс.
– Ой, как вы изменились! – радостно сказала Аня, разглядывая друзей.– На улице встретила бы – не узнала.
– Собирайся,– сказал Саша.– Идем в ресторан.
– В ресторан? – переспросила она.– Пойдем! Никогда не была в ресторане!
– Эти горожане,– с оттенком шутливого презрения сказал Саша, кивая в сторону Ринтына и Кайона,– оказывается, тоже не посещали предприятия общественного питания высшего класса.
Пока шли по Университетской набережной, по Дворцовому мосту, Невскому проспекту, Саша молчал и потеплевшими глазами смотрел на открывающийся отсюда город. Саша покинул Ленинград в тяжелые дни блокады и вот только теперь вернулся…
Чем дольше молчал Саша, тем грустнее становилось Ринтыну: ведь Саша вернулся оттуда, где студеная волна ласкает ледяную гальку, над волнами летят птичьи стаи, и над всем огромное, ни шпилями, ни куполами, ни высокими домами – ничем не ограниченное небо. Наверное, нет ничего лучше, как возвращение на родину!
Первый ресторан на пути был “Кавказский”, недалеко от Казанского собора. Несколько ступенек вели в подвальное помещение. Ребята постояли, не решаясь войти. Время от времени распахивалась дверь, и швейцар в таких же галунах, как и университетский, выпускал вместе с острым запахом восточных блюд очередного посетителя.
Саша Гольцев виновато сказал:
– Ребята, а ведь я тоже никогда не был в ресторане…
– Может быть, просто пойдем в нашу “академичку”? – малодушно предложил Ринтын.– Там тоже найдется выпить.
– Нет,– твердо заявил Саша,– привыкать так привыкать к цивилизации… Только этот ресторан мне почему-то не понравился. Пошли дальше.
За каналом Грибоедова ребята свернули на улицу Бродского и остановились перед вывеской ресторана “Восточный”.
– Тут “Восточный”, там “Кавказский”, может, здесь и остановимся? – спросил друзей Саша.
Ребята довольно долго стояли перед стеклянными дверьми, не решаясь войти. Саша, так уверенно начавший поход в ресторан, вдруг оробел.
Из ресторана вышел упитанный мужчина. Ребята сразу узнали в нем известного киноактера. Его провожал однорукий швейцар с пышными усами.
– Именно сюда и пойдем,– заявил Саша.– Это и есть самый лучший ресторан.
Ринтын и Кайон были с ним согласны: такой знаменитый артист не будет ходить в плохой ресторан.
Однорукий швейцар дружелюбно распахнул перед ними дверь и сказал:
– Привет героической Корее!
Ринтын хотел было возразить, но Саша дернул его за рукав и скороговоркой ответил швейцару:
– Привет, привет!
За столами сидели, ели и пили. Ничего особенного. На маленькой эстраде музыканты настраивали инструменты. Между столов сновали официанты с подносами, уставленными закусками и бутылками.
Ребята заняли столик. Худощавый официант, которого завсегдатаи запросто окликали: “Сеня”, подал меню в красочной обложке.
Саша с умным видом принялся его изучать. Он перелистал меню от первой страницы до последней, от последней до первой и растерянно произнес, подавая его Ринтыну:
– Что касается напитков, тут я еще кое-как разбираюсь, но еда… Кто знает, что кроется за этими мудреными названиями.
Совместными усилиями Ринтын и Кайон проштудировали обширное меню.
– Но тут есть простые, понятные блюда,– возразил Ринтын.
– Борщ, котлеты.
– Стоило тащиться в ресторан, чтобы есть котлеты и борщ! Такое мы в любой столовке поедим. Мы пришли в ресторан, чтобы отведать самые изысканные блюда,– сказал Гольцев.
– Может быть, ты хочешь цыпленка-табака? – ехидно спросил его Ринтын.
– Что ты сказал? – спросил Саша.– С табаком? Брось, там такого нет.
– Гляди,– Ринтын подал меню и показал: “цыплята табака”.
– Нет,– закрутил головой Саша,– с табаком – это слишком мудрено, что-нибудь попроще.
– А вы посоветуйтесь с официантом,– подсказала Аня.
– Верно! – хлопнул себя по лбу Саша.– Что мы мудрим?
Неподалеку наготове стоял официант. Едва Саша повернулся в его сторону, как Сеня подскочил и склонился над столом, приготовив привязанный ниточкой к блокноту карандаш. Саша с ним долго совещался, отвергал одни блюда, заказывал другие.
– Водки выпьем? – обратился он к ребятам.
– Обязательно надо,– тоном, не допускающим возражения, сказал официант.– Итак, записываю, триста граммов “Столичной”, две бутылки минеральной, даме…
При этом слове Аня покраснела.
– А даме – двести граммов красного вина! – Официант изящно взмахнул карандашом, захлопнул блокнот и упорхнул.
Саша посмотрел на товарищей, подавленных ресторанным великолепием, и бодро сказал:
– Что вы приуныли? Держите головы выше! Это ресторан не для буржуев, а для таких же трудящихся, как мы.
Кайон, несколько оправившись, спросил Сашу:
– А помнишь нашу столовку в педучилище? Жестяные тарелки, перловую кашу на нерпичьем жиру! А вместо Сени в черном костюме и при галстуке еду подавала через дырку в стене повариха тетя Поля, толстая и неряшливая. Помнишь?
– Помню, Вася,– со вздохом ответил Саша.– Да всего месяца полтора назад я ел прокисшие тюленьи ласты, хлебал вилмуллырилкырил … Ну и что из этого?
– Я бы с удовольствием сейчас попробовал его,– с причмокиванием произнес Кайон.
И ребята наперебой принялись вспоминать любимые кушанья. Аня Тэгрынэ рассказала, как в ее яранге готовили тюленьи ласты:
– Надо было несколько дней держать их в тепле, чтобы кожа снималась легко и целиком, как перчатка… Как это было вкусно!
– А свежая моржатина! – подхватил Ринтын.– Мелко нарезанная, как здешний бефстроганов. Бывало, набегаешься, заскочишь в чоттагын, засучишь рукав, сунешь руку по локоть в котел и схватишь горсть холодного мяса! Вот это еда!
– А олений костный мозг! – причмокнул языком Кайон.– Сам тает во рту и сладкий как сахар. Как жаль, что ничего этого мы не можем заказать здесь,– с сокрушением заметил он, закрывая тисненую папку меню.
– Может быть, подозвать официанта и заказать? – подразнил Саша Кайона.– Ну что вы, на самом деле, ребята? Мы же пришли сюда веселиться!
– Ты обещал нам много рассказать,– напомнил Ринтын, переводя разговор на другое.
– Помню обещание,– ответил Саша Гольцев.– Слушайте! Значит, проводили вы меня, помахали издали ручками, а у меня в груди заныло. Страшно мне стало и, честно сказать, тревожно. Даже подумал: не повернуть ли обратно?
– Ты ведь плыл на сейнере,– напомнил Кайон,– как бы ты его повернул?
– Придумал бы что-нибудь,– ответил Саша.– Вот идем по морю, и страх понемногу проходит. Может быть, потому, что возле бухты Провидения мы попали в такой шторм, что другого такого мне испытывать никогда не доводилось. Сошел я на берег в стойбище, и никто не посмотрел на меня с сомнением, когда я объявил, что я и есть тот самый учитель, которого ждут. Вы, ребята, наверное, такой школы никогда не видели: маленький круглый домик. Стоит на берегу лагуны. Над ним покосившаяся железная труба Издали моя школа меньше всего напоминала Дом народного просвещения, а скорее какую-то хижину. Зато ребята оказались чудесные! Всякие были – и плохие ученики и отличники, а все они просто милые, хорошие ребятишки, с которыми было интересно работать… Не вам мне, конечно, рассказывать, как живут в маленьких стойбищах на побережье Ледовитого океана. Ведь оттого и малы эти селения, что там холодно и голодно, мало зверя в тундре и в море. Вел я там четыре класса: с утра – первый и третий, а вечером – второй и четвертый. Работы было столько, что ни минуты не приходилось скучать. Летом – ремонт, охота, заботы с углем.
Официант принес холодную закуску, расставил на столе тарелки, бутылки. Разлил по большим фужерам минеральную воду, а в рюмки – водку и вино.
Когда официант отошел, Кайон заметил:
– Это называется – сверхугодничество.
– Ты забыл чукотский закон! – строго сказал Саша Гольцев.– Никогда не суди об обычаях тех, у кого находишься в гостях!
– Простите меня, белый человек,– в шутку смиренно наклонил голову Кайон.
– Ну вас! – Ринтын пододвинул каждому его рюмку.– Так и быть, выпьем эту гадость за нашу радость.
– В рифму говоришь,– заметил Саша.
– Он у нас стихи пишет,– сказал Кайон.
– Что ты говоришь! – Саша даже отставил рюмку.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75


А-П

П-Я