Обращался в сайт Водолей 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Уверил себя в том, что подобная бездумная деятельность не повредит его страсти к творчеству.
Но деятельность повредила. Так случилось, что в тот период дела у друга шли скверно. Торговля замерла. Саше до этого не было бы дела, если бы приятель-хозяин эмоциональными замечаниями то и дело не возвращал помощника-мечтателя в реальность. Именно эмоциональность и направила фантазию Саши в неожиданное русло. Направила на целых три года.
Ведомый исключительно сопереживанием, Саша задумался: как бы помочь другу. Его девственный житейский разум предложил по-книжному авантюристический выход.
— Ты торгуй, а я буду покупать, — сказал Саша.
И, обнаружив и артистические способности, три раза в день по пятнадцать минут изображал восторженного покупателя-оптовика.
Три раза потому, что торговля затихала трижды, и трижды приходилось ее запускать, как заглохший мотор. Все остальное время мотор работал исправно.
В этот день выручка оказалась рекордной. На следующий рекорд был побит.
Период коммерческой эволюции фирмы «Школьный товарищ и К°» можно опустить. Разве что отметить некоторые его вехи.
Через неделю Саша предложил следующий ход. Не мотаться за товаром по всяким Турциям, Польшам да Молдовам, а скупать его прямо здесь, на толчке, у соседей-торговцев. И продавать, используя тот же прием стартера.
И это предложение не оказалось утопическим.
Убедившись в его экономической толковости, приятель взял Сашу в долю. В тридцать процентов.
Еще через пару недель по совету дольщика-графомана были налажены связи сначала с городскими магазинами, а потом с одесской трикотажной фабрикой и кооператорами. На корню скупались всевозможные детские шортики да маечки. Из них по цвету и размеру формировались комплекты, которые, упакованные в целлофан с заморскими этикетками, продавались оптом с накруткой в двести процентов. Разумеется, по отлаженной методе.
Через три месяца основатель фирмы, напуганный размахом собственного бизнеса, вышел из состава учредителей. Саша, как увлекающаяся творческая натура, двинул дальше. Он вошел во вкус.
Через год на него работали пять бригад по шесть человек каждая. Через два с половиной года в корпорации было сто работников. Включая две ученические бригады, в которых новички нарабатывали навыки.
Бригады работали так. Распределялись по всему толчку. Двое из шести были продавцами, двое — покупателями. Один страховал — вдруг надо будет усилить какую-либо из сторон. Оставшийся занимал место с таким же товаром в том же толчковском ряду. Но так, чтобы возможный покупатель-лох мог предварительно убедиться, что товар, который рвут из рук лжеоптовики, в другом месте стоит гораздо дороже.
Резонен вопрос: почему лох? Ну и что, что товар поддельный? Покупатель-то берет реальные вещи. Те, которые его устраивают. Красиво упакованные, подобранные по цвету и размеру...
Купленные вещи покупателей вряд ли устраивали. Но это выяснялось потом.
Самое время привести выдержку из газетной статьи, напечатанной после того, как Сашу судили.
«... И только в автобусе на полпути в свой город, а то и вернувшись домой, покупатели вскрывали упаковки с ползунками и обнаруживали вместо красочного товара красочные лоскутки материи. Лоскутками для достижения массы и объема были обернуты нарезки из картона...»
Статья врала. Не было лоскутков. Были ползунки. Самые настоящие, сшитые в одесских кооперативах, только очень маленькие. Фасоном они несколько смахивали на двухпальцевые строительные перчатки. Рассчитанные на женскую руку большого размера. Или мужскую — маленького.
Оптовикам от этого было не легче. В розницу ни одной из этих перчаток-ползунков продать не удавалось. Да они и не пытались продавать.
Два опять же резонных вопроса. Первый: люди видели, что они покупают? Второй: что им мешало, приехав в Одессу в очередной раз, потребовать возврата? Или наказать обидчиков?
Ответ на первый вопрос: видели. Образцы, развернутые на прилавке, могли рассматривать сколько им захочется. Изучать строчку, покрой, фактуру ткани. Перчатки были исключительно в упаковках. В красочных пакетах, обернутых в яркие обложки польских школьных тетрадей, мощно запаянных в полиэтилен. Их не так просто и вскрыть было, да и жалко вскрывать.
Ответ на второй вопрос... Вразумительного ответа на него нет. Психология лохов еще ждет своего исследователя. Нет, конечно, бывали случаи, что кто-то из лоханувшихся, возвращаясь через месяц-другой, имел претензии. Случаев таких было примерно два-три на сто невозвращенцев. Как распоряжались покупкой остальные — неизвестно. Может, пускали на ветошь, может, снабжали строительные организации. Хотя это ж сколько надо построить?..
Смирившиеся думали, наверное, так: «Толку теперь суетиться. Чтобы в Одессе на толчке вернули деньги?.. Не смешите меня. Как бы еще не отлупили».
Но зря они так. С теми, кто являлся с претензиями, Сашины служащие поступали неожиданно корректно. Деньги, конечно, не возвращали, но товар меняли на кондиционный. Для этого всегда был резерв.
Есть и еще один вопрос. Самый, пожалуй, решающий. Зачем было дурить людей? Ну, наладил торговлю, отработал прогрессивный метод избавления от товара... Работай в таком же духе. Начинал же с нормальных вещей, да и ползунки эти кукольные все равно приходилось шить. Так шили бы себе настоящие. Чуть дороже, зато все честно. Без будущего суда.
Что на это сказать? У Саши и у самого ответа нет. Как нет ответа и на тот вопрос, зачем он писал свои рассказы с такой скоростью и в таких количествах. Страсть у него такая: больше, скорее.
Поставщики поначалу и впрямь давали кондицию. Но не успевали за сбытом. Вынуждены были повышать скорость. Да тут еще задержки с поставками ткани. А Саша-графоман требует: давай, давай! Как раньше ни дня без десяти тысяч строчек, так теперь ни дня без десяти тысяч ползунков.
Кстати, почему именно ползунки? Почему, например, не кальсоны? И на этот вопрос у Саши не было внятного ответа. Так когда-то подсказало вдохновение. И он ему доверился.
Подозрения, что ползун очная специализация была выбрана не случайно, — мол, какие неприятности от грудных детей или их мам... не то что от оставшихся без кальсон дядей... так вот ~ подозрения такие необоснованны.
Саше потом задавали вопрос:
— Не совестно было зарабатывать на детях?
— Почему на детях? — разумно удивлялся Саша. — На спекулянтах! Ребенку упаковками, не глядя, не покупают. Кто хотел наварить на детях, тот и попался.
Не правда ли — удивительно резонно для недавнего писателя-фантаста? Но писательские романтические замашки все же перли из шефа. Он, например, ввел указ, запрещающий продавать товар беременным женщинам, солдатам и старикам. Не правда ли — удивительно нерезонно для одесского толчкового афериста?
В течение трех лет Саша процветал, вводя время от времени всякие тактические новшества. Творческие порывы работников тоже поощрял.
Был период, когда товар вдруг перестал идти. Не то чтобы совсем, но в день больше двухсот-трехсот ползунков каждой из бригад спихнуть не удавалось, несмотря ни на какие ухищрения.
И вдруг одна бригада неделю подряд выдает на-гора по две тысячи штук. И это в самом глухом месте! На каждодневных производственных летучках бригадир-стахановец феномен этот не объясняет. Бессовестно пожимает плечами и прячет глаза.
Секрет передовиков вскрылся случайно, через две недели. Подруга Сашиной жены, смеясь, поведала той курьезную историю.
Увидела подруга на толчке симпатичные мужские трусы веселенькой расцветки. Фирменные, пошиты прилично, ткань приятная. Ну и купила целую упаковку.
Дала мужу, когда тот шел в ванную, чтобы сам выбрал оттенок исподнего. Не дождавшись демонстрационного выхода, заглянула к нему. И стала свидетелем такой картинки: голый супруг растерянно держит в руках крохотные ползунки. Пытается сообразить, что бы это значило, и на всякий случай приставляет их к телу. Вроде как примеряет.
Оказывается, выяснив, что у торговцев нижним бельем пошла удачная полоса, бригада-передовик купила несколько пар фирменных трусов. Разложила их на лотках в качестве приманки и под нее продавала упаковки ползунков. Легенду для будущих возможных объяснений с покупателями придумала такую: на складе перепутали товар.
Что удивительно, объясняться так и не пришлось. Претензий не поступило ни одной.
Через три года Сашу судили. Какой-то дотошный одессит со Слободки поднял кипеж из-за несчастных двух упаковок. Не вовремя поднял: в момент работы на толчке киевской комиссии. Ни обмена при этом не хотел, ни денег. Требовал, чтобы непременно завели дело.
Саше дали два года условно и запретили появляться на толчке. Второй пункт, конечно, был рекомендательный. Но Саша принял к сведению и его. Изумленный мягкостью пункта первого.
Он был откровенно рад. Все закончилось для него не просто благополучно, а как нельзя лучше. Теперь можно было с чистой совестью отойти от всей этой мирской суеты.
Что чувствовал Саша, когда извлекал с антресолей старые тетради с собственными произведениями и адресами издательств? Должно быть, то же, что прозревший гулена-муж, вернувшийся после многолетних приключений к любящей и любимой жене.
Саша пишет. И даже печатается. Но печатают Сашу не часто. На сто рассылок в издательства отвечают два-три. Саша считает такое соотношение вполне приличным.
Деньги, которые он заработал в период своей толчковской эпопеи, давно закончились. В тот самый период и закончились. Как всякий творец, Саша не умеет копить.
Безденежье его не смущает. Банальность — «художник должен быть голодным» — про него. И вполне его устраивает.
Жена на этот счет пока помалкивает. Похоже, ждет. Ждет, когда Саша прославится. А может, и чего другого...
И последнее.
Работая над этой главой, я общался с Сашей. И он вдруг предложил:
— У меня там осталось тысяч тридцать ползунков. Что, если каждую книгу комплектовать ползунками? В виде рекламной акции. Предложи издательству. Отдам бесплатно.
Бескорыстная душа. Неугомонная душа одессита — афериста — художника...
И совсем уже последнее...
Сашу обижать не хочется.
Если разобраться, то обвинения в графоманстве всегда страдают субъективностью. А если пишущий трудолюбив? И если полет его воображения стремителен и непрерывен? Может ли быть бессмысленным этот полет? Ведь что ни говорите, а мальчик, таскающий из будущего для писателя его собственные опусы, — хорош. Жаль, что это всего лишь фантазия. Хорошо бы узнать, что они там в будущем решат по поводу нас, прошлых. Хорошо бы узнать: кто есть кто?
Запомните на всякий случай эту фамилию: Бирюк. Александр Бирюк.
Вышибала Сема
В конце восьмидесятых, в смутное время запущенной перестройки, когда и законоисполняющие органы, и те, кого позже назвали мафией, пребывали в растерянности, одни от опасения, что им уже не все можно, другие от опасения, что им можно еще не все... так вот, во времена всеобщей растерянности и наивных надежд однажды я получил повод лишний раз покичиться в душе нравами родного города. Он, повод, оказался хоть и незначительным, но символичным. Дело было так...
Один из моих приятелей, из быстро ориентирующихся, открыл фирму. Собственные фирмы в то время смотрелись дерзко. Причем вне зависимости от уровня доходов владельца. Как-то само собой подразумевалось: есть фирма — будет и налет. Вывеска у входа в офис означала приглашение налетчикам попытать счастья.
Кстати, об офисе... Приятель свою резиденцию оборудовал в центре города, что навело окружающих на мысли о попытке суицида. Да еще и джип, по тем временам диковинный, к бордюру напротив зарешеченных окон причалил.
Новым русским приятель не был. Не было тогда еще новых русских. Были только новорожденные. В этом смысле дружок был увесистым, жизнестойким карапузом. Как и положено в его возрасте, беспечным. На первый взгляд, еще каким беспечным. Не обзавелся он заблаговременно ни «крышей» бандитской, ни Конанами-телохранителями.
Зато обзавелся Семой...
Помню свой экскурсионный визит в офис. Первый сотрудник, которого я обнаружил за бронированной дверью офиса, оказался пожилым щуплым морщинистым евреем, кротко, но настороженно взирающим на меня, незнакомца. Помню и свое недоумение при виде его. Слишком уж его антикварный вид не вязался с модерновой обстановкой.
— Знакомься, это Сема, — пробасил вышедший из кабинета мой дружок-фирмач, лукаво улыбаясь.
— Фунт? — бестактно догадался я. — Зиц-председатель? — Вовсе не хотел поддеть или обидеть старика. Спросил то ли от растерянности, то ли от уверенности в том, что у Семы в его годы не может быть хорошо со слухом.
Он и не обиделся. Углубив усмешкой морщины, протянул мне миниатюрную бескостную ладонь. Представился:
— Сема.
— Вышибала, — пояснил приятель.
— Гм... — сказал я. Решил, что друг шутит, но не рискнул поддержать шутку. Пожилой человек все-таки. Одессит. Хорошо к тому же слышащий.
Но приятель не шутил. И деньги Семе платил нешуточные. Какие и положено платить вышибале, который не сидит без работы.
Вышибала Сема, конечно же, ни у кого ничего не вышибал. Он «разводил». Так что его штатную должность правильнее было бы назвать «разводилой».
Сема знал в Одессе всех. Всех, от кого могли прийти «ставить» офис. Знание свое ему приходилось проявлять по нескольку раз на дню. Обычно он беседовал, не открывая дверь. Глядел на монитор у себя на столе и говорил в микрофон:
— Вы от Чемодана? И как у него с мамой? Ей еще не вырезали желчный пузырь? Тогда очень хорошо, что вы пришли. Скажите ему, что резать уже не надо. На Котовского в детской больнице работает врач по фамилии Бортник. Пусть Чемодан скажет, что он от Семы. Там все сделают. Передайте привет от Семы. И скажите ему, что Сема тут в долях.
Посетители за дверью озадаченно пялились на дверь. Они не совсем точно поняли, кому передать привет, своему главарю Чемодану или врачу Бортнику. Не поняли и того, надо ли информировать врача о том, что Сема тут в долях, или достаточно будет сообщить об этом своему боссу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22


А-П

П-Я