Качественный Wodolei 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Но этого не произойдет. Я пообещала, что она выйдет в свет только после его смерти. Он гарантировал мне правду, а я ему – неприкосновенность личной жизни.
А тебе не приходило в голову, что он тебя просто использует? Если все складывается удачно и книга получает признание, Гектор с твоей помощью въезжает в вечность. Не благодаря своим фильмам, которые давно уничтожены, а только за счет того, что ты о нем написала.
Возможно. Все возможно. Но его мотивы, честно говоря, меня не интересуют. Это может быть страх, или тщеславие, или приступ запоздалого раскаяния, – он рассказал мне правду, вот что главное. Правда, Дэвид, дается нелегко, и за эти семь лет мы с Гектором прошли огромный путь. Он предоставил мне всё – свои дневники, письма, документы. В данную минуту я не думаю о публикации. Даже если книга не выйдет, работа над ней уже стала центральным событием моей жизни.
А что Фрида? Она принимала в этом какое-то участие?
Для нее это стало испытанием, но она старалась помогать нам по мере сил. Я думаю, в душе она не одобряет решения Гектора, но не хочет стоять у него на дороге. Это непростой вопрос. С Фридой все непросто.
А в какой момент ты решилась разослать по почте старые фильмы Гектора?
Это произошло в самом начале. Тогда я еще не была в нем уверена и предложила это в качестве теста на честность. Если бы он мне отказал, вряд ли я бы здесь осталась. Мне нужна была жертва, знак доброй воли. И он это понял. Мы ни о чем не говорили, но он все понял. И не остановил меня.
Это еще не доказывает, что он был с тобой честен. Ты вернула миру его старые ленты – что он на этом проиграл? Люди о нем вспомнили. Один чокнутый профессор из Вермонта даже написал о нем книгу. Но какое это имеет отношение к истории его жизни?
Все, о чем он мне рассказывал, я перепроверяла. Я была в Буэнос-Айресе. Я проследила судьбу останков Бриджит О'Фаллон. Я разыскала старые газеты со статьями о перестрелке в банке города . Я встретилась с десятком актеров, снимавшихся у Гектора на ранчо в сороковых и пятидесятых. Никаких расхождений. Кого-то, конечно, разыскать не удалось, а другие уже были на том свете. Например, Жюль Блаустайн. По Сильвии Меерс у меня до сих пор ничего нет. Зато в Спокане я разговаривала с Норой.
Она еще жива?
Была жива три года назад.
Ну и?
В тридцать третьем году она вышла замуж за некоего Фарадея и родила ему четырех детей. Те, в свою очередь, подарили им одиннадцать внуков, и один из них, как раз во время моего визита, собирался сделать ее прабабушкой.
Это хорошо. Не знаю почему, но мне приятно это слышать.
Она учила четвероклашек пятнадцать лет. Затем ее назначили директором школы. Она проработала на этом посту до семьдесят шестого и вышла на пенсию.
Одним словом, Нора осталась верна себе.
Ей было за семьдесят, когда мы встретились, а казалось, что я говорю с той женщиной, которую мне описал Гектор.
И что же, она вспомнила Германа Лессера?
Когда я упомянула его имя, она заплакала.
Что значит заплакала?
Ее глаза наполнились слезами, а слезы потекли по щекам. Она плакала, как ты или я, как плачут все люди.
Господи…
Она была так огорошена и так смутилась, что вынуждена была выйти из комнаты. Вернулась с извинениями. Взяв меня за руку, она сказала, что, хотя все это было очень давно, она до сих пор не может его забыть. Не было дня за эти пятьдесят четыре года, чтобы она о нем не вспоминала.
Ты это придумала.
Я ничего не придумываю. Я бы тоже не поверила, если бы не слышала своими ушами. Но это было. Всё было так, как мне описывал Гектор. Каждый раз, когда я думала Этого не может быть, все оказывалось правдой. А почему, по-твоему, его рассказ кажется таким невероятным? Да потому, что он говорит правду.
Глава 7
Ночь была безлунная. Помнится, когда я вышел из машины, я еще сказал себе: алые губы Альмы, желтая машина и безлунная ночь. В темноте за большим домом угадывались контуры Гекторовых деревьев – колыхающиеся на ветру исполинские тени.
Я не рассчитывал увидеть его в тот же вечер. Когда Альма позвонила из аэропорта, ей было сказано, что, пока мы доберемся до ранчо, Гектор, по всей видимости, уже уснет. Он еще держится, сказала Фрида, но поговорить со мной он сможет только завтра – если протянет до завтра.
По прошествии одиннадцати лет я спрашиваю себя: А если бы я тогда обернулся? Если бы, идя по дорожке к дому с Альмой в обнимку, я на секунду задержался, чтобы посмотреть на небо за спиной, и увидел там большую круглую луну? Я ведь не стал бы после этого утверждать, что ночь безлунная, правда? Но я не обернулся, и, стало быть, все так. Если я не видел луны, значит, ее не было. Я это не к тому, что меня ничего не интересовало. Я держал глаза открытыми и старался все примечать, но все же многое упустил из виду. Так или иначе, могу писать лишь о том, чему был свидетель, а не о том, чего сам не видел. Это не значит, что я расписываюсь в своей беспомощности, скорее утверждаю свой писательский метод, определенные принципы. Если я не видел луны, значит, ее не было.
Не успели мы войти в просторный дом, как меня уже повели к Гектору на второй этаж. Я даже толком не огляделся, так что моим первым впечатлением была Фрида – ее коротко подстриженные белые волосы и темные круги под глазами, ее крепкое рукопожатие. Прежде чем я успел открыть рот, чтобы сказать дежурные фразы (Спасибо за приглашение. Я надеюсь, ему лучше), она сообщила мне, что Гектор не спит и хочет меня принять. И тут же я увидел удаляющуюся спину. У меня не было времени ни по-настоящему осмотреться (только и отметил про себя, что дом обставлен просто и на стенах много картин, то ли Фридиных, то ли других художников), ни оценить странную персону, открывшую мне дверь. Этого маленького человечка я бы и не заметил, если бы Альма, нагнувшись, не поцеловала его в щеку. Фрида вошла в гостиную секундой позже, и, хотя я помню, как женщины обнялись, я не знаю, поднималась ли Альма вместе со мной по лестнице. Здесь я теряю ее из виду. Никак не могу мысленно зафиксировать ее в пространстве. Я поднимаюсь на верхнюю площадку, и рядом со мной никого нет – ни ее, ни Фриды. В действительности этого не могло быть, но так мне запомнилось. К Гектору я вхожу один.
Пожалуй, больше всего меня поразила его телесная оболочка. Пока я не увидел его в постели, я, кажется, не вполне верил в его существование. Как живого человека. Вроде Альмы, или Хелен, или меня самого, или даже Шатобриана. Меня потрясло, что у Гектора есть руки и глаза, ногти и плечи, шея и уши, что он осязаем, а вовсе не плод моего воображения. Он так долго существовал в моей голове, что, казалось, и не может больше нигде находиться.
Костлявые руки в пигментных пятнах; узловатые пальцы и набухшие вены; складки кожи под подбородком; полуоткрытый рот. Он лежал на спине с руками поверх покрывала, неподвижный, глаза в потолок, словно в трансе. Но стоило ему повернуть голову в мою сторону, как я сразу узнал эти глаза. И лицо – несмотря на изборожденные щеки и лоб, обвислую шею и седые клочковатые волосы, – я узнал это лицо. Со времен усиков и белого костюма прошло шестьдесят лет, но Гектор еще не весь исчез. Он состарился, жутко состарился, но частица того Гектора в нем сохранилась.
Зиммер, сказал он. Сядьте рядом, Зиммер, и выключите свет.
Слабый голос, пробивавшийся сквозь мокроту, сопровождался придыханиями и свистом, и все же я разобрал слова. Буква «р» в конце моей фамилии прозвучала чуть раскатисто, и, выключая ночник на прикроватном столике, я подумал, что, возможно, ему было бы легче, если бы мы продолжили разговор по-испански. Только погасив ночник, я заметил, что в дальнем углу горит торшер с широкополым абажуром из вощеной бумаги, под которым сидит женщина. Поймав мой взгляд, она встала со стула, и тут я сам подскочил – к эффекту неожиданности добавился ее карликовый рост. Она была сродни тому человечку, что открыл мне дверь. Про таких говорят: от горшка два вершка. Кажется, у меня за спиной раздался смех Гектора (или, лучше сказать, тихий сип), женщина же мне молча кивнула и вышла из спальни.
Кто это? спросил я.
Не пугайтесь. Это Кончита. Она член семьи.
Это от неожиданности. Просто я ее сразу не заметил.
Они живут с нами, она и ее брат Хуан. Это наши маленькие глухонемые. Они нам помогают по дому.
Торшер тоже погасить?
Не надо. Тот свет мне не мешает. Все хорошо.
Я сел на стул возле кровати и подался вперед, чтобы быть как можно ближе к шевелящимся губам. Торшер давал не больше света, чем какая-нибудь свеча, но все же можно было разглядеть лицо Гектора, его глаза. Над постелью стояло слабое мерцание – как будто к сереющему воздуху подмешали немного желтизны.
Это всех застает врасплох, сказал Гектор, но я не боюсь. Такой человек, как я, должен быть раздавлен. Спасибо, Зиммер, что приехали. Признаться, не надеялся.
Альма умеет убеждать. Вам давно следовало послать ее ко мне.
Вы вызвали меня из небытия. Моя первая реакция была отрицательной. А сейчас я скорее доволен.
Разве я что-нибудь сделал?
Вы написали книгу. Я прочел ее, и даже не один раз, задаваясь вопросом: почему вы остановили свой выбор на мне? Что вас к этому побудило, Зиммер?
Вы смогли меня рассмешить – вот, собственно, и всё. Во мне что-то открылось. Вы мне объяснили, что жизнь не окончена.
В вашей книге про это ничего не сказано. Вы воздаете должное моим старым работам, моим усикам, но ни слова не говорите о себе.
Мне трудно говорить о себе. Трудно и неловко.
Я слышал от Альмы, что вы прошли через страшные испытания и невыразимую боль. Если я вам помог вынести эту боль, я сделал в своей жизни по крайней мере одно доброе дело.
Я хотел умереть. Кажется, вам тоже знакомо это желание.
Альма поступила правильно, все вам рассказав. Я смешной человек. Бог сыграл со мной не одну шутку, и их надо знать, чтобы лучше понять мои фильмы. Мне интересно, что вы о них скажете. Ваше мнение, Зиммер, для меня очень важно.
В кино я дилетант.
Но вы профессиональный критик. Я читал ваши книги – переводы, монографии о поэтах. Не случайно вы так долго занимались творчеством Рембо. Вы знаете, что это такое – все бросить. Человек, который так мыслит, вызывает у меня восхищение. Вот почему мне важно ваше мнение.
До сих пор вы прекрасно обходились без чужих мнений. Что за внезапная перемена?
Кроме меня, здесь живут еще люди, о которых я должен подумать.
Вы говорите о жене, с которой, как я понимаю, вы все делали вместе.
Верно. И об Альме тоже.
Биография?
Да. Это то, что я обязан ей дать. Я это понял после смерти ее матери. У Альмы почти ничего нет, так почему бы мне не поделиться с ней какими-то своими мыслями. Для нее это неплохой шанс. Я веду себя как ее отец. Это не самое худшее, что могло со мной случиться.
Я думал, ее отец – Чарли Грюнд.
Был. А теперь я. Альма родилась и выросла на моих глазах. Может, книга моей жизни хоть немного облегчит ее жизнь. Это будет, как минимум, интересная история. Пожалуй, несколько абсурдная, но не без интересных моментов.
Вы хотите сказать, что собственная судьба вам уже безразлична. Что вы капитулировали.
Моя судьба всегда была мне безразлична. Да и чего мне опасаться? Что я предстану этаким антигероем? Пускай посмеются. Это будет хороший финальный аккорд – снова заставить людей смеяться. Вы же, Зиммер, рассмеялись. Может, и другие последуют вашему примеру.
Только мы немного разогрелись и наш разговор набрал ход, как в комнату вошла Фрида, и, пока я собирался с ответом на последние слова Гектора, ее рука коснулась моего плеча.
Ему надо отдохнуть, сказала она. Утром вы сможете продолжить.
Быть оборванным вот так, на полуслове, – какой обескураживающий поворот, но что я мог возразить? За каких-то пять минут, что мы провели вместе, он успел меня покорить. Вот уж не думал, что он сумеет так быстро добиться моего расположения. Если умирающий человек обладает таким магнетизмом, каким же он был в свои лучшие годы!
Я знаю, он что-то сказал мне напоследок, но что именно? Простые слова вежливости: Продолжение следует или До завтра, Зиммер. Банальная, ничего не значащая фраза – впрочем, говорящая о том, что он думает о будущем, пусть совсем коротком. Когда я поднялся, он вцепился в мою руку. Помню его холодную когтистую хватку и свои мысли: Мне это не снится, Гектор Манн жив, он держит меня за руку. И дальше: Я должен запомнить эту холодную цапку. Если он не дотянет до утра, это будет единственным доказательством, что я застал его живым.
После этих сумбурных первых минут последовали часы полного спокойствия. Фрида осталась с Гектором, заняв стул, где только что сидел я, а мы с Альмой спустились в кухню – просторное, ярко освещенное помещение с некрашеными каменными стенами, камином и допотопными агрегатами, установленными, вероятно, в начале шестидесятых. Я чувствовал себя там уютно. Хорошо было сидеть за длинным деревянным столом рядом с Альмой, державшей меня за руку – недавно сюда же вцепился Гектор. Два разных ощущения, два разных воспоминания. Моя кожа, как древний пергамент, на котором поверх одного текста пишут другой, хранит слои эфемерных прикосновений.
На ужин была причудливая смесь из горячих и холодных блюд: чечевичная похлебка, твердые колбаски, сыр, салат и красное вино. Прислуживали Хуан и Кончита, маленькие глухонемые, и хотя, не стану отрицать, в их присутствии мне было немного не по себе, я был слишком занят другими вещами, чтобы постоянно обращать на них внимание. Близнецы попали в дом, когда им было восемнадцать, и вот уже больше двадцати лет они служили Гектору и Фриде верой и правдой. У них было идеальное телосложение и грубые крестьянские лица, с которых не сходили улыбки, и хотя они были само добродушие, я наблюдал не столько за ними, сколько за Альмой, изъяснявшейся с ними при помощи жестов. Для меня было откровением, что она так свободно говорит на языке глухонемых, что несколькими затейливыми движениями пальцев она способна передать смысл целых предложений, и поскольку это были не чьи-то пальцы, а пальцы Альмы, другие объекты оставляли меня равнодушным. Было уже поздно, и скоро нам предстояло отправиться спать.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35


А-П

П-Я