https://wodolei.ru/catalog/sushiteli/elektricheskiye/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Избежать каких-либо обещаний.
Мужчина не нарушает своих обещаний – а умный мужчина вообще их не дает.
И что мне было теперь делать?
Я не хотел причинить ей боль; от этого стало бы только хуже. Каппи вполне могла закатить скандал на публике, даже в День Предназначения. Единственное, что мне оставалось, – продолжать подыгрывать ей, по крайней мере, пока мы не окажемся в Гнездовье. А потом… что ж, если Каппи собирается выбрать себе мужское Предназначение, я тоже могу стать мужчиной, после чего какие-либо отношения между нами станут просто невозможны.
Почему бы не стать нейт? Меня сразу бы изгнали, и это решило бы все проблемы. Не смешно, Фуллин.

Моя скрипка лежала там же, где я ее оставил, внутри бревна возле Утиной отмели. Я достал ее из футляра, настроил и заиграл – не какую-то определенную песню, просто извлекал звуки, тихие или громкие, спокойные или яростные, те, что приходили в голову. И это мне помогло. Музыка сама по себе не решает проблемы, точно так же, как дневной свет не уничтожает звезды; но пока светит солнце, звезды не видны, и пока звучала моя скрипка, Каппи, Стек, я-женщина и все прочее, что омрачало мою жизнь, исчезло в волнах звуков.
В небе начали угасать звезды. На востоке забрезжил рассвет, бледный и бесцветный, какой обычно и бывает утренняя заря. (Зефрам как-то заметил: «Господин День не любит быстро просыпаться».) Начали жужжать мухи и квакать лягушки, в то время как в вышине все еще перекликались совы и плескались в воде рыбы, ловя пушинки и насекомых.
Ж-ж-ж, ква-ква, ух-ху-ху, буль-буль…
Ж-ж-ж, ква-ква, ух-ху-ху, буль-буль…
Какое-то время спустя я убрал скрипку с плеча, позволив болоту петь свою песню без моего участия. Или, по крайней мере, издавать звуки. Я не мог понять, действуют ли они расслабляюще или раздражают…
Примерно полчаса спустя мой желудок начал урчать, словно голодная пума. Убрав инструмент в футляр, я достал хлеб и сыр, которые взял у Зефрама. Пытаясь разгрызть окаменевший чеддер, я размышлял, что делать дальше. Официально мое уединение должно было закончиться, как только на горизонте появится солнце. Я не мог увидеть горизонт из-за окружавших меня камышей, но если забраться на сухое дерево возле отмели, передо мной открывался прекрасный вид на Мать-Озеро и окрестности. Возможно, я и не увидел бы само солнце, но легко заметил бы отблески его лучей на воде.
Когда я добрался до отмели, она была все так же испещрена отпечатками сапог Стек, а также попадавшимися кое-где следами мокасин, моих и Каппи. И никаких признаков уток. Я подошел к сухому дереву и попытался покачать его, просто чтобы проверить, насколько надежно его удерживает влажная земля. Как я понял, оно стояло прочно, словно камень, хотя и было голым и иссохшим еще в те времена, когда я в детстве приходил сюда упражняться на скрипке. Тогда я мог дотянуться только до нижних ветвей – если встать на цыпочки и подпрыгнуть; сейчас же – свободно взобраться на любую высоту, но ровно настолько, чтобы оттуда хорошо было видно озеро. Никогда нельзя рассчитывать, что старая высохшая древесина выдержит твой вес, даже если дерево кажется вполне прочным. Я намеревался дождаться восхода солнца, затем снова спуститься, прежде чем ветви сломаются подо мной.
И тут я увидел плывущего в каноэ Хакура.
Кипарисовый ручей течет через самую середину болота – если начать свой путь из Мать-Озера, можно проплыть по ручью до самого Ершового водопада, и даже оттуда легко переправиться к озеру Камерон и дальше на юг. Утиная отмель не соприкасается с самим ручьем, но, когда вода поднимается достаточно высоко, можно добраться до отмели на веслах, если знаешь верный путь через поросшую тростником топь… по крайней мере, видимо, это было так, поскольку каноэ именно туда и направлялось.
Хакур не греб – он неподвижно сидел на носу, в то время как его внучка Дорр размеренно взмахивала веслом на корме. Дорр было двадцать пять лет, и старик вел себя с ней, словно настоящий тиран. Девушка казалась вполне привлекательной, по крайней мере симпатичной, но она понятия не имела, как нужно выглядеть, чтобы произвести хорошее впечатление. В жару ее порой можно было увидеть в свитере; в холода она предпочитала бродить по поселку босиком да еще с растрепанными волосами. Будь Дорр скрипачом, она принадлежала бы к числу тех, кто играет с дьявольской энергией, но никогда не заботится о том, чтобы предварительно настроить инструмент, и станет исполнять скерцо тогда, когда публика хочет услышать балладу.
Впрочем, Дорр не была музыкантом – она ткала ковры и вышивала покрывала, которые охотно покупали зажиточные обитатели центральной части полуострова. Ее образы просто потрясали – деревья с грустными глазами и сочащейся из коры кровью, прыгающий в костер сом, лошади с человеческими лицами под тяжелыми грозовыми тучами… Я часто говорил себе, что Дорр крайне нуждается в мужчине… но, пока Хакур жив, она прикована к старому деспоту, словно отмеченная клеймом владельца корова.
К тому времени, когда я заметил каноэ, Дорр уже увидела меня на дереве, наши взгляды встретились. Лицо ее было лишено какого-либо выражения, и губы даже не шевельнулись – она не собиралась сообщать Хакуру о моем присутствии. Я надеялся, что успею спрыгнуть на землю, оставшись незамеченным, но, видимо, остатков зрения Хакура было достаточно, чтобы разглядеть мой силуэт на фоне светлеющего неба.
– Кто там, на дереве? – прошипел он.
Дорр не ответила. Пришлось сообщить о себе:
– Это я, Фуллин!
– Что ты там делаешь?
– Смотрю, не наступил ли уже рассвет.
– И как, наступил?
– Да. – На самом деле я не мог различить ни одного отблеска солнечных лучей на глади Мать-Озера, но решил не уточнять. Если солнце не взошло – значит, я снова нарушаю свое уединение, общаясь с другими; следовательно, солнце уже взошло.
– Спускайся, – велел Хакур. – Надо поговорить.
Мне это не понравилось – разговоры со служителем никогда не сулили ничего хорошего. С другой стороны, у меня не было выбора. Медленно, стараясь изображать чрезмерную осмотрительность, я спускался с ветки на ветку – хотя на самом деле лишь тянул время, – пока мои ноги не коснулись земли. К этому моменту Дорр уже уткнула нос каноэ в отмель и помогала деду выбраться из него.
– Итак, парень, значит, ты сидел на дереве? – Хакур ковылял ко мне. – Чтобы посмотреть, не рассвело ли уже?
– Да.
– Женщина! – рявкнул он, обращаясь к Дорр. – Иди займись чем-нибудь полезным. Тебе ведь нужны травы для красок? Вот и пойди пособирай. И не торопись возвращаться.
Дорр ничего не сказала, лишь бесшумно скользнула в ближайшие тростники и исчезла. Старик некоторое время смотрел ей вслед, потом повернулся ко мне.
– В мой День Предназначения я тоже забирался на дерево… чтобы посмотреть, не наступил ли рассвет.
Кто-нибудь другой мог бы сказать это с дружеской ностальгической улыбкой. Хакур не улыбался, но его шипящий голос звучал не столь ядовито, как обычно. Это меня обеспокоило – старый змей явно что-то замышлял в отношении меня.
Помолчав, он заявил:
– Отведи меня к лодке.
Я с удивлением взглянул на протянутую костлявую ладонь и, поколебавшись, позволил ему взять меня под руку, так, как он обычно ходил с внучкой. По-моему, прежде он ко мне не прикасался – служитель предпочитал обращаться за помощью к людям поважнее, вроде мэра, или к ничего не значащим, как собственная внучка. Но сейчас мы были посреди болота. Если старик нуждался в помощи, выбор у него был невелик.
Хватка его оказалась крепкой, и он тяжело опирался на меня – хотя весил не так уж и много для того, чтобы всерьез обременять. Хакур был примерно такого же возраста, как и мой приемный отец, но выглядел на несколько десятков лет старше – сморщенный, костлявый и сгорбленный. От него пахло старостью, смесью застарелого пота и мочи, пропитавшей его одежду. Пока мы шли к каноэ, я слышал, как каждые несколько шагов стучат его зубы, словно он до сих пор пережевывал завтрак.
– Итак, – сказал он, – твоя Каппи собирается стать жрицей.
– Она не моя, – поспешил я возразить. – У меня нет над ней никакой власти.
– Верно! – Хакур понимающе толкнул меня локтем. – Она всего лишь женщина, с которой ты живешь, так, парень? Она просто женщина твоего возраста, так что вполне естественно, что вы с ней… вместе. Но что кроме того? – В горле у него заскрежетало. – Сомневаюсь, что у тебя есть к ней какие-либо чувства.
Старый змей настолько подчеркнул слово «чувства», что я стиснул зубы. Чего он хотел – чтобы я согласился с тем, что она для меня ничего не значит? Даже если я и перерос Каппи, настоящий мужчина не станет говорить о женщине так, словно она для него лишь приставший к подошве комок грязи. Я не мог сказать Хакуру, что Каппи для меня – никто, независимо от того, было это правдой или нет. Но служитель Патриарха ждал моего ответа – что я скажу о ней что-нибудь плохое.
– Есть чувства, и есть чувства, – осторожно сказал я. – Зависит от того, что ты имеешь в виду.
На этот раз Хакур действительно улыбнулся – насколько позволяло его сморщенное лицо. Протянув свободную руку, он почти нежно погладил меня по запястью.
– А ты ведь хорек, парень.
Его большой палец неожиданно вонзился между моими большим и указательным пальцами, как раз в то место, где есть болевая точка, о которой старик хорошо знал.
– А ведь ты хорек, – повторил он.
– Что ты имеешь в виду…
Старик снова надавил пальцем, и боль заставила меня замолчать.
– Я имею в виду, что если было бы нужно, ты убил бы свою мать. – Он ослабил давление и зловеще ухмыльнулся, показав желтые неровные зубы. – Ты – хорек, и в том или ином смысле весь остальной мир для тебя лишь мясо.
Он был не прав, но я счел разумным попридержать язык и ничего не ответил.
Некоторое время Хакур изучал меня своими водянистыми глазами, затем тихо хихикнул.
– Погляди в лодку, парень.
Мы как раз подошли к краю отмели, где каноэ уткнулось носом в ил. Посреди лодки лежала потертая позолоченная шкатулка с Рукой Патриарха.
«И что теперь? – подумал я. – Неужели старый змей хочет, чтобы я принес еще одну клятву?»
Хакур отпустил мою руку.
– Возьми ее, – сказал он, подталкивая меня к каноэ.
Недоверчиво хмыкнув, я взялся за бронзовую ручку у ближнего края шкатулки. Потянув ее, я понял, что шкатулка достаточно тяжелая; потребовалось немалое усилие, чтобы вытащить ее из каноэ.
Между тем старик достал из-под переднего сиденья коврик – вероятно, одно из творений Дорр, но слишком грязный, чтобы можно было точно это определить. Я заметил, что руки у Хакура не дрожали – служитель Патриарха выглядел дряхлым и немощным лишь тогда, когда это отвечало его намерениям. Встряхнув ковер, он развернул его и расстелил на земле.
– Поставь сюда шкатулку, – велел он. – Осторожнее.
Я обиженно посмотрел на него. Неужели старик думал, будто я стану рисковать величайшей ценностью нашего поселка? Но… лучше промолчать. Присев, я поставил тяжелую шкатулку на ковер.
– Готово, – сказал я. – И что…
– Тихо! – прервал он меня. – Тебе предстоит кое-что узнать.
Служитель опустился на колени, медленно и осторожно, словно старый пес, укладывающийся возле огня. Несколько мгновений он просто стоял, поглаживая пальцами потускневшую золоченую поверхность. Потом поднял крышку, и в свете зари я увидел мумифицированную руку. Мне показалась, что она меньше, чем тогда, ночью, кожа была грубой и сморщенной.
– Ты знаешь, что это? – спросил Хакур.
– Рука Патриарха, – удивленно ответил я.
– И, вероятно, ты думаешь, что она была отрезана у самого Патриарха?
– А что, нет?
Он посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрел на глупых мальчишек в течение уже сорока лет.
– У кого хватило бы отваги отрезать руку Патриарху? У меня бы не хватило. Даже после его смерти никто в поселке не осмелился бы на подобное.
– Я всегда считал, что Патриарх оставил распоряжение своему преемнику, чтобы…
Старик жестом остановил меня, не дав договорить.
– Кому бы хотелось, чтобы его изуродовали после смерти? Даже Патриарх не был настолько сумасшедшим.
Я уставился на него. Никто никогда не называл Патриарха сумасшедшим – за исключением женщин, но их мнение никем в расчет не принималось.
– Рука принадлежала Патриарху, – продолжал Хакур, – но вовсе не была отрезана от его запястья. Она просто являлась его собственностью.
Старый змей вещал таким тоном, словно это было безусловной истиной; однако всю мою жизнь мне твердили, что рука действительно была частью тела Патриарха. Когда люди клянутся на ней, когда ее используют при благословении младенцев и на похоронах, старейшины всегда говорят о ней как о плоти самого Патриарха. Если рука – всего лишь один из предметов, принадлежавших Патриарху… если он отрезал ее у какого-нибудь преступника… или еретика… или нейт…
Заметив выражение моего лица, Хакур снова захихикал.
– Дотронься до руки, парень. Я покажу тебе кое-что интересное.
С некоторой неохотой я коснулся пальцами пергаментной кожи. Хакур тоже протянул руку, нажав на небольшой выступ в металлической стенке шкатулки. Я понятия не имел, что он собирается делать, пока не услышал тихий щелчок.
Вздрогнув, рука зашевелилась под моими пальцами и, прежде чем я успел отскочить, сжала мою собственную ладонь мертвой хваткой. Я отпрыгнул назад, отчаянно тряся рукой, словно пытаясь стряхнуть уголек из горящего костра. Мертвая рука последовала из шкатулки за мной, прилипнув ко мне подобно смоле, пока я прыгал по отмели, пытаясь от нее избавиться.
– Ха-ха, парень! – рассмеялся служитель. – Если бы ты только мог сейчас видеть свою физиономию! – Смех его звучал хрипло и скрипуче. – Если бы все те девицы, которые млеют от твоей игры на скрипке, увидели бы тебя сейчас…
От его мерзкого хихиканья у меня заныли зубы, словно от скрежета напильника по железу.
– Что происходит? – крикнул я. – Это что, какая-то магия?
– Магия! – Слово прозвучало словно сердитый лай. – Что за глупые предрассудки, парень? Рука и шкатулка – это просто машины, специальные машины.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41


А-П

П-Я