https://wodolei.ru/catalog/sushiteli/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Добра и Зла. Программа «Криминал» относит заключенных к категории Абсолютного Зла. А Абсолютное Зло следует травить, преследовать и сдавать за 100 тысяч рублей правоохранительным органам. Вот чему учит программа «Криминал», гордо заявляющая, что объявила войну криминалу. Впрочем, на такой же библейской позиции стоят и другие телепрограммы, эксплуатирующие тему преступности. Согласно библейским представлениям, преступник — дикий зверь. Его нужно травить и доконать. Однажды совершивший преступление во Зле и пребудет, — так они вещают ежедневно на телеволнах.
На самом деле преступник — всего лишь человек, преступивший границы дозволенного законом. Если закон глупый или нечеткий, количество преступивших его может быть огромно.
Из передачи «Криминал» мы узнали, что это был второй побег Лисихина. Тюрьма стала гордиться Лисихиным. Побег придает зэку совершенно особый статус. Правда и то, что побег был для него единственным спасением. На нем висели два убийства, и по всем параметрам он должен был получить пыжа. Тюрьма вспомнила, что Лисихин не курил, занимался спортом, был пацаном молчаливым и достойным. Тюрьма стала упоминать о Лисихине ежедневно, поглаживать его мысленно, тюрьма влюбилась в Лисихина.
Одно из его (приписываемых ему) убийств — он стрелял из машины по водителю движущейся иномарки, машина, в которой сидел Лисихин, тоже двигалась, — доказывало, что Виталий Лисихин — отличный стрелок. Из четырех выстрелов из движущейся машины в движущуюся три попали в цель. Однако это виртуозное, иначе не назовешь, убийство было совершено с целью ограбления, но принесло мизерные деньги — несколько сот рублей. За исполнение — «пятерка», за организацию и разведку — «двойка», так можно было проставить оценки Лисихину, если бы существовало жюри, оценивающее преступления, и я был бы председателем этого жюри.
Когда меня ненадолго (на две недели) загнали на двойку, я много раз слышал на сборке фамилию Рис. Как позднее оказалось, это был подельник Лисихина. Рис, я помню, однажды заболел, ему вызвали доктора, и мы некоторое время сидели в воронке, дожидаясь Риса. Так и не дождались. В итоге менты между собой сообщили друг другу, что Рис никуда сегодня не поедет. Рис был высоким хмурым мужиком лет сорока. А Лисихину сейчас, должно быть, 32 года. Где-то там на свободе он бродит — живая легенда Саратовского централа. Стоя на сборке, зэка предполагают, что он изменил внешность и давно ушел из России. Мы предполагаем, что он ушел в Казахстан или в Узбекистан. Может, он перевозит наркотики или ловит рыбу в Амударье. А по вечерам к нему приходят телки. И мы вздыхаем, стоя в адвокатской, дожидаясь шмона.
Задумавшись, я проанализировал сейчас его глаза пленочками, довольно белый цвет лица и пришел к выводу, что в нем есть и китайская кровь, в этом Лисихине. Очень отдаленная китайская кровь.
ГЛАВА 8
13 сентября мы стояли с Матвеем в адвокатской, и я помню, что говорили об Иностранном легионе. У меня было что ему рассказывать. Историю легиона я знал хорошо. И даже как-то в Ницце познакомился с бывшим легионером, ставшим писателем. Я рассказал Матвею о традициях легиона, о Дне легиона, когда в 1830 году в селении Камерон, на краю Сахары, горстка легионеров отбивалась от превосходящих сил противника, в данном случае испанских войск. Рассказал, как легионеры полегли все и что в тот знаменательный день сражения при Камероне с тех пор достают из музея легиона деревянную руку командира Иностранного легиона капитана Д’Анжу и воздают руке воинские почести. Что в этот праздничный день на обед легионерам подают кровяные сосиски la budone. При этом исполняется песня, начинающаяся словами: «Вот ля будон, ля будон, ля будон!»
Матвей внимательно слушал меня, и глаза его горели. Он молодой пацан, ему, по моим расчетам, лет около 23-х, поэтому жизнь у него все-таки впереди, невзирая на тюрьму. После тюрьмы все зэки, кого я знаю, хотят бежать из России. Вольные люди могут сказать, конечно, что с них взять. С преступников. Однако можно рассуждать и по-иному, и тогда приходишь к выводу, что в России жить невыносимо, потому все стремятся убежать из нее. А в Иностранный легион Матвея, конечно, возьмут, он мощный пацан — мастер спорта по классической борьбе. До ареста работал преподавателем физического воспитания в аграрном университете.
Матвея будут судить по делу аж с тремя трупами. Однако по одному эпизоду только, да и то он обвиняется лишь в том, что навел преступников на наводчика. Так что он может выпутаться. А наводчик на наводчика переводится на нормальный язык так: однажды, сидя в кафе «Спорт», два других подсудимых, подельники Матвея Павел и Руслан, спросили Матвея, не знает ли он богатенького объекта. Матвей сказал, что у него есть приятель — охранник фирмы, который знает уйму таких людей. И познакомил с этим охранником. Вот такая роль Матвея. Правда, следствие дополнительно утверждает, что 4 ноября, в день убийства некоего Игоря Панферова, за рулем автомобиля, который привез Павла и Руслана к месту преступления, сидел Матвей. Однако у защиты есть свидетели, утверждающие, что именно в этот день Матвей присутствовал на занятиях с юными борцами, обучая их приемам.
Дело Матвея (вообще-то он Олег Матвеев) состоит из двух эпизодов: 4 ноября 2001 года, ограбления и убийства 37-летнего Игоря Панферова, валютчика, и второй эпизод: ограбления и убийства Сергея Петрякова и его подруги Ульяны Смольниковой 21 января 2002 года.
Эпизод первый выглядит так: 4 ноября вечером валютчик Игорь Панферов вместе с женой и дочкой подъехал в автомашине к своему дому на улице Рабочей. Панферов вышел из машины первым, вошел в подъезд, включил там свет и вернулся, чтобы взять из машины плетеную корзину с продуктами и полиэтиленовый пакет, в котором лежали деньги. Этот пакет он только что забрал на крытом рынке у своего брата, вместе они занимались валютными операциями. В пакете находились 170 тысяч рублей. Жена и дочь зашли тем временем в тамбур своего дома и остановились, чтобы подождать Панферова. Здесь в подъезде они и услышали четыре выстрела. Ирина Панферова выскочила из подъезда и увидела спины двух парней, загородивших мужа у машины. Она закричала. Один из парней выстрелил в нее. От испуга Панферова упала на асфальт. Только из лежачего положения она смогла увидеть, что ее муж лежит рядом с открытой дверью водителя и на лице его кровь. Парни схватили затем пакет и побежали в сторону частных домов.
Второй эпизод. Житель дома по улице Челюскинцев вышел 21 января в восемь вечера покурить на лестничную площадку первого этажа. Услышав хлопки на улице, он подумал, что дети балуются петардами, но решил на всякий случай посмотреть. Дверь подъезда не открывалась. Мужик надавил на дверь и обнаружил, что на крыльце подъезда лежит девушка с простреленной головой и это ее тело мешает открыть дверь. Девушка была еще жива, произносила бессвязные слова. Рядом на снегу лежал парень. Под ним растекалась лужа крови. Они были знакомы жителям дома. Знали, что их зовут Ульяна и Сергей. Смольникова умерла в больнице. Уже позднее выяснилось, что у Сергея пропал дорогой портфель из черной кожи. Грабители прихватили его с собой, рассчитывая найти в нем крупную сумму денег, но не нашли ничего, кроме документов и деловых бумаг. Именно на бизнесмена Сергея Петрякова указал «разбойникам» охранник фирмы, с которым их познакомил Матвей. По словам охранника, этот парень постоянно носил в портфеле до полутора миллионов рублей.
Согласно обвинительному заключению исполнителем обоих эпизодов убийств был Павел К. Подельник его, Руслан Ю., обвиняется в том, что вместе с ним похитил деньги и имущество убитого Игоря Панферова. Ни Руслана, ни Павла я в тюрьме не встретил. Или же встретил, но они не назвались и ничем мне в память не запали. Матвей же запал и здоровенным бойцовским торсом, и мягкой общительностью. Он похож на такого олимпийского медведя с улыбкой. Дело в том, что преступники уделяют совершению преступлений мгновения, часы или дни. А в остальное время они пребывают людьми: спокойными или нервными, выносимыми или плохо выносимыми, страстными или безвольными. Иногда, стоя на сборке и наблюдая за зэка, я мысленно представляю нас как ребят одного батальона под названием «третьяк». Вместе мы куда-то пробиваемся с боями. В такие моменты Матвей представляется мне молодым, толковым и храбрым лейтенантом. Ведь такие качества, как мужество, доблесть, храбрость, отвага, бравада, произрастают в человеке где-то рядом со способностью на преступление. Человечеству лишь стыдно это признавать, но на самом деле это именно так. Матвея возьмут в Иностранный легион, только вот он там, конечно, не уживется, думаю я. Ему я об этом не говорю.
Недавно я узнал, что он получил по приговору три года. Всего три года. Его участие в эпизоде 4 ноября доказать не удалось, а его роль наводчика на наводчика была оценена судом на три года. Но вот его подельник Павел получил пыжа.
Брат их, мужичок в тулупчике, несомый тюремными гнилыми ветрами, я не сужу их. Я — один из них.
ГЛАВА 9
Тогда, 5 июля, после жаркого поля аэродрома, после стояния одному в клетке на первом этаже первого корпуса, после уважительного молчания по поводу моих статей в отстойнике, набитом зэка, меня вскоре повели на шмон. Присутствовал сам майор Коротков, замначальника тюрьмы по режиму, еще несколько офицеров, десяток солдат, шныри и любопытные. Шмонали меня по совести, зря ничего не отнимали, позволили взять с собой в хату и мешок с письмами, и все мои записи. В конце шмона, разумеется, не удалось обойтись без приседаний в обнаженном виде (пять раз) и раздвигания ягодиц. Но это уж обязательная церемония. Деваться некуда.
Меня не поместили в карантин, как полагается в тюрьме, но сразу отвезли в стакане воронка в 3-й корпус, где уже без шмона отвели меня прямиком по отполированным скользким металлическим ступеням на 2-й этаж. Впереди меня шел старый носатый шнырь с двумя моими сумками, я же еще с двумя шествовал за шнырем. Как позднее описывал мне этот момент наш старший Игорь, «когда появился в двери шнырь с сумками, я понял, что кого-то очень важного закинули. Такого никогда не видел, чтоб зэку баулы его несли».
В хате № 125 уже находились двое. Среднего роста мужик с круглой головой и довольно приличными бицепсами и юный белокожий отросток, удивительно белоногий, тонконогий и нетюремный. Старшего, лет 37-ми, звали, как я уже сказал, Игорь. Юного отростка — Антон. У него оказалась страннейшая фамилия Предыус. Ее ежедневно выворачивали и искажали продольные солдаты в самых безобразных вариациях. В камере было четыре шконки. На левой стороне от входа нижнюю шконку занимал Игорь. А на пальме над ним лежал Антон. Я занял пальму справа. Вот что я записал в своем дневнике 6 июля 2002 года: «Саратовский централ, 3-й корпус, камера № 125. Вчера спецсамолетом мы, обвиняемые по у/д № 171, были привезены в город Саратов и помещены в тюрьму. Я сижу в том же корпусе, где сидел академик Вавилов. В окне нет стекла, так что солнце удивительно падает на мою шконку, место на пальме я сам выбрал (…) Окно без рамы и стекол близко расположено к кровати, ноги упираются в его решку. За окном — лучезарным солнцем озаренная стена, окрашенная до половины высоты в слабо-серый цвет (из стены торчат на высоте нескольких метров некие балки), а выше — стена окрашена в выгоревший желтоватый. Поверху стены: изгородь колючки, а за нею — воля. Там катятся, шумя и шурша, автомобили. Поверх колючки — полоса неба».
Хата №125 с красной дверью, красными решками и крашенными в красное же шконками произвела на меня хорошее впечатление. Детские цвета эти: синие стены, красная дверь, горячий ветер, круглосуточно откупоренное окно. Все мне, я помню, нравилось долгое время. Потом, правда, первая свежесть и радость хаты стерлась. Однако вся прелесть 125-й опять ожила, когда меня в декабре кинули вдруг в другую тюрьму, на двойку, в СИЗО-2. Небольшая амбразура в стене была там запаяна так, что узкие прорези света были тонки, как ножевые порезы. Вот там-то я затосковал по 125-й милой щели. О, как затосковал!
Дней через несколько, тогда же в июле, впрочем, обозначилась и негативная сторона 125-й. Отдельно взятые вполне выносимые сокамерники вместе оказались просто-таки садомазохистской парой, как бы враждующие отец и сын. Я некоторое время пытался разобраться, кто из них прав, кто виноват, и получалось, что все же старший — деспот. Но младший был дерзок. Однако в моих глазах ему многое прощалось, поскольку он любил стихи. Я даже подарил Антону единственный имеющийся у меня томик стихов — русские стихи, присланные мне из Лондона в Лефортово девушкой по имени Sadko Space Angel. Надеюсь, узнав об этом, Angel не расстроится. Этому пацанчику стихи были очень нужны. Он так радовался!
Стихи я ему подарил. Однако их столкновениям, Игоря и Антона, каюсь, я не смог помешать. Время от времени они там сталкивались, тяжело дышали, негромко кричали, бросались друг на друга с ложками и прочее. Насколько я понял, в тюрьме существует традиция пиздюков. Самый молодой пацан в хате, обычно еще вчерашний малолетка, служит на подхвате, сдает утром мусор, получает хлеб и сахар и прислуживает взрослым. Вот такой порядок для пиздюков и стремился установить Игорь в хате № 125. А Антон стремился перейти на другие отношения. Вставал он довольно легко, и взять в кормушку сахар, хлеб, сдать мусор, получить кашу (мы обычно завтрак не брали) для него труда не составляло. Он противился диктатуре Игоря над ним. Однако вспышки восстания всегда безжалостно подавлялись, старший неуклонно побеждал. Нехотя я изучал на их поведении модель общества, ведь идеология российского общества — дедовщина, эксплуатация пиздюков.
Некоторое время мы сидели втроем. Позднее к нам закинули Женьку Топчу. Я объяснил ему, что у него, должно быть, тувинские корни, что, судя по фамилии, его предки принадлежали к племени сойотов. Сойоты — тувинское племя, достаточно агрессивное, грабившее путешественников уже и в XX веке.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25


А-П

П-Я