https://wodolei.ru/catalog/vanni/Roca/continental/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Тут как все заорут:
- Правильно, Блинов!!! Долой шкрабов!
Зин-Пална подняла руку, долго так стояла, потому что шум, потом говорит:
- Это дело надо разобрать в подробностях. Вот вы говорите: несправедливость. А я не могла его принять, во-первых, потому, что здесь не детский дом и жить ему негде, а потом, он жил с беспризорными и, значит, может быть заражен всеми болезнями и всех других перезаразит. Потом, в конце концов, раз у него есть отец, то его нужно отправить к отцу, а вовсе не в школу...
Тут я встал и говорю:
- К отцу его отправлять нельзя, потому что отец его теперь убьет. У него отец пьяница, и видно, что ему несладко живется дома, если он в разваленный подвал убежал.
- В какой такой разваленный подвал? - спрашивает Зин-Пална.
- В самый простой, - отвечаю я.
- А вам, Рябцев, откуда это известно?
- А оттуда и известно, что я там сам был и его видел.
Тут все ребята заорали:
- Браво, Рябцев! Молодец!
А я отвечаю:
- Прошу не орать без толку. Раз я учком, значит, я обязан.
- Ну так вот, - говорит Сережка Блинов. - Школа протестует против того, что заведующая, не спросившись у школы, отправила Чикина в коллектор. И, кроме того, просим сейчас же послать в милицию и доставить его в школу.
- Да что же мы с ним делать-то будем? - спрашивает Зин-Пална.
- Там видно будет. Пойдем к нему на квартиру и потребуем у отца, чтобы он его не бил.
- А он вас так и послушает, - ехидно ввертывает Елникитка.
- Скорее нас послушает, чем вас, - это Сережка отвечает. - И, во всяком случае, мы просим школьных работников ответить, как они думают: имеет в школе какое-нибудь значение самоуправление или нет?
- Да! Да! Просим ответить! - закричали все ребята.
- Я удивляюсь, - говорит Зин-Пална, - на ту неорганизованность, которая в данный момент проявляется. Сорвали занятия, устроили общее собрание. Ну, с этим-то еще можно примириться, раз вышел такой экстренный случай. Но как ведется это экстренное общее собрание? Ни председателя, ни секретаря. Вопросы скомканы в кучу. Ставится вопрос о Чикине, его не решают, сейчас же перескакивают к другому, принципиальному вопросу. Я дальше на таком собрании отказываюсь присутствовать и ухожу, потому что, по моему мнению, такое собрание - позор для школы.
И пошла. За ней сейчас же Елникитка, за ней бочком Алмакфиш и другие шкрабы. Остался только один Никпетож. Сидит и молчит, как воды в рот набрал. Ребята помолчали, потом опять зашумели. И Сережка стукнул кулаком по столу и говорит:
- Я лично считаю, что председатели всякие - это тоже предрассудок. Можно вполне обойтись без председателя. Вот что, ребята, я предлагаю здесь остаться только тем, кто не признает такой формы самоуправления, как у нас. И мы решим, что делать. А остальным - уйти. Конечно, и всем школьным работникам - тоже.
Никпетож сейчас же поднялся и ушел. Ушли кое-кто и из маленьких ребят. Из девчат сейчас же демонстративно ушли Черная Зоя и Лина Г. Остальные остались и постановили "союз". "Союз" решил самоуправления не признавать и выработать свой устав, которому и подчиняться. Обязательное здорованье и вставание отменить. В лабораторию, и в аудиторию, и в зал можно ходить, кто хочет - в шапке, а кто хочет - без шапки. В остальном действовать по уставу, который выработать поручили Сережке Блинову и еще ребятам.
Мне сразу стало жить очень весело. Кстати и мое учкомство кончилось.
4 декабря.
В школе теперь две партии: "школа" и "союз". Оказалось, что за шкрабов довольно много народу. Сегодня у "школьников" было общее собрание для выборов нового учкома, и на этом собрании была половина школы. У нас, "союзников", тоже было собрание, приняли "Устав союза". По этому уставу никто никому не подчиняется, только устанавливается самодисциплина. Всякие пустяки, вроде обязательного здорованья, отменяются, но каждый из "союзников" обязан следить за собой в смысле поведения. Так, например, драться и шуметь во время занятий нельзя. Для сношения со шкрабами и со "школьниками" избран "комиссар иностранных дел" - Сережка Блинов.
Первым долгом Сережке было поручено, чтобы он добился от шкрабов, чтобы Алешку Чикина, доставили из коллектора в школу. Потом был митинг, и все произносили речи.
Потом Сережка отвел меня в сторону и сказал, что так как Никпетож меня любит, то чтобы я к нему пошел и спросил, как он думает насчет "союза", а также и другие шкрабы. Я, конечно, согласился. Только мне непонятно, при чем тут мнение шкрабов: они - сами по себе, а мы - сами по себе. Все-таки я пошел. Никпетож мне сказал следующее:
- Я считаю ваш опыт интересным. По-моему, вы скоро сами убедитесь, что без дисциплины жить нельзя.
Я ответил, что у нас вводится самодисциплина.
- Самодисциплина - палка о двух концах, - сказал Никпетож. - С другой стороны, она как будто хороша, так как устраняет насилие, а с другой стороны, она гораздо тяжелей, чем внешняя дисциплина. Ведь подумать только: все время приходится следить за собой, чтобы как-нибудь не проштрафиться. Это очень быстро надоедает.
Тогда я спросил, как смотрит на это дело Зин-Пална.
- Вы ее недооцениваете, - ответил Никпетож. - Вы считаете, что она поддерживает в школе насилие и, следовательно, является общим врагом всех учеников. На самом деле это не так. Она всех ребят очень любит, а если принуждена поддерживать дисциплину, так это потому, что на ней - тяжелая ответственность. А на ваш "союз" заведующая смотрит так, чтобы вам не мешать. "Пусть, говорит, сами убедятся в нелепости своих поступков".
Я все это рассказал Сережке, он выслушал меня, но ничего не сказал. Домой из школы я сначала провожал Сильфиду, потом она меня провожала, и по дороге мы с ней разговорились насчет "союза". Она говорит, что не верит, чтобы "союз" долго продержался, а вошла в "союз" по товариществу и что сейчас ей очень весело жить. Я сказал, что мне тоже. Мы даже руки потрясли друг другу на прощанье, чего никогда не делали.
6 декабря.
Все как будто пришло в порядок. Шкрабы делают вид, будто не замечают "союза", а мы словно не замечаем шкрабов. Так как в "союзе" постановлено никаких издевательств над "школьниками" не производить, то мы их и не трогаем, тем более что там больше маленькие, а кто из старших - те принципиально думают иначе, чем мы.
Я изо всей силы гоню с зачетами, чтобы погулять во время зимнего перерыва. Никпетожу сдал за ноябрь. Самое трудное для меня - математика и естественная.
7 декабря.
Ванька Петухов в школу не пришел, и я пошел к нему на квартиру. Оказывается, он лежит весь избитый. А избили его беспризорные, потому что подумали, будто он на них донес и потом была облава. Они у него и лоток с папиросами отняли. Он теперь думает поступать на фабрику, тем более что подростков стали принимать больше, чем раньше. Я спросил его: "А как же с ученьем?" - а он говорит, что подростки работают только шесть часов и им всякие льготы для ученья. У него дома все плачут, потому что он почти что один содержит всех. Мне стало очень тяжело, и я ушел.
8 декабря.
Я проходил по залу, как вдруг разразился бой между "школьниками" и "союзниками". Они на нас напали: дали подножку Володьке Шмерцу. Сейчас же подоспели наши, и началась свалка. Дрались, конечно, понарошку, больше так, баловались. И вдруг влетает Зинаидища, начинает топать ногами и кричать как сумасшедшая: "Перестать, перестать!" Мы, конечно, перестали, а она на нас напустилась, что мы из школы делаем улицу, что такая вражда недопустима и что хваленая самодисциплина "союза" себя показывает. Тогда я не выдержал и говорю, что самодисциплина тут ни при чем, потому что мы не дрались, а просто ладошками по бокам. Но она мне и договорить не дала и заявила, что будет со мной говорить на школьном совете.
Посмотрим, что будет. Я сдал наконец зачет за октябрь по математике. Теперь осталось не так уж много, и я гоню вовсю.
10 декабря.
Было очень весело, потому что во время большого перерыва мы, все "союзники", выскочили на двор и стали играть в футбол. Погода довольно теплая, а снег утоптанный, поэтому играть было легко. А "школьники" смотрели на нас с завистью: им тоже очень хотелось играть, но по ихним, школьным, правилам футбол до весны запрещен, - на школьном дворе, по крайней мере. В другие игры можно играть, которые физкультурщик показывает, а в футбол нельзя, потому что, как говорит Зинаидища, "футбол вредно отзывается на занятиях".
Кончился перерыв, а мы все играли... Жалко, что рано темнеет, а то бы так без конца и вкалывал бы. Я забил десять голей, - играю крайнего правого. Сначала играли девчата, а потом, когда организовалась правильная команда, девчат выставили.
11 декабря.
Третьего дня я видел Черную Зою и Лину Г., что они выходили из церкви, а вчера было заседание ячейки, на котором постановили усилить в школе антирелигиозную пропаганду. По этому случаю я пришел в естественную лабораторию, когда там было народу довольно порядочно, и спрашиваю Елникитку:
- Елена Никитична, объясните мне, пожалуйста, насчет бога: есть бог или нет?
- Я, - говорит, - один раз вам уже, Рябцев, сказала, что для кого есть, а для кого нет. Это личное дело каждого.
- Нет, а вообще?
- Общего взгляда не существует.
- А по естественной истории как: существует или нет?
- Естественная история религиозными вопросами не занимается.
Так я и откатился ни с чем, но Елникитку на свежую воду выведу. Пошел по коридору, как вдруг меня догоняет Черная Зоя и говорит:
- Погоди!
Я остановился, а она вся пригнулась, сгорбатилась и говорит шепотом.
- Я тебя, - говорит, - ненавижу и не считаю за человека, а все-таки, как мне тебя жалко, я тебя предупреждаю, что тебе это даром не пройдет и тебе отвечать придется.
- Кому же это я буду отвечать?
- Там узнаешь кому. Святые ангелы от тебя отступились.
Я как захохочу, прямо животу больно стало!
- Передай, - говорю, - святым ангелам от меня в подарок! - И шлепнул ее по спине.
Она запаровозила - и от меня! Я, конечно, гнаться не стал: не люблю я ее, прямо терпеть не могу. От нее церковью пахнет, постным маслом каким-то.
12 декабря.
Сегодня пришлось мне расстаться с милым моим товарищем Ванькой Петуховым. Он пришел в последний раз, - поступает на фабрику. Я было стал ему рассказывать, как у нас в школе дела, но видно, что его уже это не интересует. Синяки у него зажили. Получать он будет двадцать три рубля шестьдесят копеек.
- На папиросах, - говорит, - больше не наработаешь.
Мне страшно жалко, что он уходит от нас. Во-первых, он товарищ хороший, прямо таких поискать, а потом, он умный парень и очень добрый. Я так думаю, что дружить с парнем - это совсем не то, что дружить с девчиной, хотя бы с такой умной, как Сильва. Я, правда, с ней говорю о многом, но все же не обо всем: ведь она многого не поймет. Да потом, разве с ней пойдешь к беспризорным? Она-то, может, и пошла бы, но ведь ее измордуют, а защищаться самостоятельно она не может. Потом, вот, например, девчата в футбол не могут играть как следует, как ни стараются. Потом, у них глаза часто на мокром месте... В общем и целом, как ни верти, а много есть препятствий к настоящей дружбе. Другое дело - дружба с парнем. Жалко мне Ваньку... Конечно, мы будем с ним видеться, а все-таки это уже не то.
13 декабря.
Сегодня из-за "союза" произошел новый прецедент. Сильфида Д. пошла сдавать за ноябрь Алмакфишу, а он ее засыпал, хотя она говорит, что отвечала на все вопросы и доказала все теоремы. Тогда она ему сказала:
- Это вы потому меня засыпаете, что я в "союзе".
Алмакфиш разозлился страшно, назвал ее "дрянной девчонкой" и выставил из лаборатории. Вся группа страшно возмутилась, и мы отправили делегацию к Зинаидище, чтобы Алмакфиш извинился перед Сильфидой. Я входил в делегацию, и когда мы пришли в учительскую, там был и Алмакфиш. Он услышал наше требование и говорит:
- Хорошо, я извиняюсь, я погорячился; но пусть Дубинина раньше извинится передо мной, что она подозревает во мне какие-то посторонние мотивы.
Я тогда сказал:
- Я не знаю, были ли посторонние мотивы, но вся школа знает, что вы Дубинину терпеть не можете и преследуете.
Тогда Алмакфиш взбеленился, начал кричать, что я - дерзкий и грубый парень, и если меня не уймут, то он уйдет из школы, потому что нет никакой возможности заниматься. И он швырнул книжку на стол и ушел из школы. Зинаидища меня оставила в учительской и начала со мной говорить. Она мне доказывала, что если так пойдет дальше, то не будет никакой возможности учиться, и что мы все увлеклись "союзом" и забываем главную и единственную цель - учиться. А я ей ответил, что я с этим согласен, но что не только мы забываем, а и шкрабы забывают, что мы - такие же люди, только молодые и, может, не такие опытные, как они. Например, нельзя нас называть "детьми", "грубыми и дерзкими парнями", "дрянными девчонками" и тому подобное, и это всегда будет вызывать прецеденты. Тут мне Зинаидища сказала, что нельзя говорить "прецедент" и что нужно говорить "инцидент". В общем, мы решили, что завтра я извинюсь перед Алмакфишем и повлияю на Сильфиду в этом же смысле.
А на собрании ячейки было постановлено предложить шкрабам и "союзу" создать согласительную комиссию для ликвидации конфликтов. Сережка Блинов протестовал, но представитель центра его спросил: неужели он хочет настоящего разделения школы на две партии? После чего Сережке пришлось замолчать.
14 декабря.
Согласительная комиссия с участием представителей ячейки постановила отменить обязательное здорованье и вставание. Права учкома расширены: так, например, дела, касающиеся только учеников, будут теперь разбираться только учкомом; в шкрабиловку и в школьный совет пойдут только дела, касающиеся и шкрабов и учеников. В футбол играть можно.
"Союз" кончился.
16 декабря.
Только что я думал, что все кончилось, как вдруг перед зимним перерывом на шкрабиловке шкрабы составили характеристики всех учеников, и каждый желающий мог прочесть свою. Я свою не только прочел, но и списал:
"Р я б ц е в К о с т я, 15 лет. Общее развитие для возраста, безусловно, недостаточное. Ученье дается с большим трудом. Самоуверенность - колоссальная. К общественной работе относится исключительно горячо и нервозно, но быстро остывает.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30


А-П

П-Я