https://wodolei.ru/brands/Boheme/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

И без того слишком многие воспитанницы непроизвольно мочились в постель.Мучаясь жаждой, Карин долго не могла заснуть. Она слушала колокол, отбивающий часы на далекой колокольне, и расслышала даже гудок поезда. В спальне царила тишина, голубая лампадка под распятием лила призрачный свет.Выждав, пока все уснут, девочка потихоньку выскользнула из постели и, ступая босиком по холодному полу, прокралась к тазу с водой, которой пользовалась для вечернего умывания. Напившись, она вновь скользнула в кровать.Вода была не такая хорошая, как из-под крана, и уж тем более ни в какое сравнение не шла с водой из источника в конце тропинки, пересекавшей сосновый лес, но была и не так плоха, как можно было подумать. Зато теперь девочка смогла заснуть и увидеть во сне голубые звездочки горечавки, усыпавшие невысокую траву.С этой ночи, когда ее мучила жажда, Карин дожидалась, пока все заснут, чтобы напиться воды из тазика. Она придумала еще одну игру, позволявшую ей уснуть, чувствуя себя счастливой.Ей нравилось изобретать такие игры. Первую ночь в пансионе, лежа без сна и дрожа от холода, она вообразила, что ее бросили на снегу, голую и умирающую, и вот приходит мама в теплых башмаках, которым ни снег, ни лед не страшны, закутывает ее в мягкое теплое одеяло, приносит в их маленький уютный домик, где горит камин и дымится большая лохань горячей воды. Мама долго держит ее в воде, наконец кожа Карин становится красной, как цветок гвоздовника. Потом мама вынимает ее из воды, ставит на ноги у камина и хорошенько растирает полотенцем. А потом надевает на нее доходящую до колен фуфайку из домашней шерсти. Эту шерсть когда-то сучила, пряла, скручивала двойной нитью старая Ильзе Клотц, а затем своими руками связала фуфайку. Она была грубой вязки, но теплая, как шуба. И вот уже мама надевает на Карин желтые шерстяные чулки, закутывает ее в голубую фланелевую ночную рубашку с розовыми цветочками и укладывает в кроватку с обивкой в красно-белую клеточку. И Карин засыпает счастливая.В такие игры она играла, чтобы побороть холод и одиночество. * * * Пробуждение застало ее врасплох, как удар хлыста, взрывом отдавшийся в голове. Сестра Сабина появилась в дверях дортуара, потрясая колокольчиком, не умолкавшим, пока все сиротки до единой не оказались на коленях с благоговейно сложенными руками для чтения утренней молитвы.Одна из самых приятных минут выпадала воспитанницам в столовой, где каждой полагалась глубокая фаянсовая миска, до краев наполненная теплым, густым от сливок молоком, и толстый кусок черного хлеба, намазанный маслом и медом.Но сладкий вкус меда улетучивался к тому времени, как воспитанниц разводили по классам. Она ходила в первый класс, где учительницей была пожилая сестра Моника, в педагогическом рвении бившая ее указкой по пальцам всякий раз, когда Карин делала грамматические или арифметические ошибки, что бывало частенько. Когда же количество ошибок превышало предел допустимого, установленный сестрой Моникой, монахиня шипела: «Raus!» Вон! ( нем. ).

– и вытянутым пальцем указывала ей на дверь. Это были самые сладкие мгновения, искупавшие для Карин немало горьких минут. В то утро, несколько раз испробовав указку, сестра Моника опять выставила ее за дверь. Небольшое здание, где помещался сиротский приют Святой Гертруды в Мерано, располагалось вблизи железнодорожной станции. Взобравшись на подоконник одного из окон в коридоре, Карин могла разглядеть вдали свои родные горы, вершину Сан-Виджилио, покрытую снегом пять месяцев в году.Девочка зачарованно вглядывалась в леса, знакомые ей как свои пять пальцев. Понизу шли виноградники, ольха, лещина, потом дуб, клен, а затем начинали попадаться альпийские серебристые ели. Были там, кроме того, и рыжие сосны, а на самых обрывистых откосах – лиственницы с маленькими круглыми шишечками. Карин вспоминала свои прогулки по лесу, где она, в зависимости от времени года, находила и собирала бархатистые подснежники, пурпурные венчики гвоздовника, синие звездочки горечавки, осыпающие пыльцу примулы, цветы камнеломки, анемоны, рододендроны, землянику и чернику, дикую вишню и красную смородину, съедобные и ядовитые, но такие красивые, грибы. Вокруг паслись косули, прыгали белки, и посреди всего этого изобилия стоял дом старой Ильзе Клотц, старинная ферма, где родилась Карин.Стоял сентябрь, в воздухе посвежело, солнце скоро должно было закатиться, оставив лес во власти тени. Лето, как и все хорошее, промелькнуло быстро. В памяти Карин проносились пестрые картины празднования Иванова дня. Она видела костры, горевшие по склонам, спускающимся в долину Адидже. На Иванову ночь Карин была дома и пошла вместе со всеми на плато горы Сан-Виджилио, неся в руках факел, чтобы освещать тропинку. Столько было людей всех возрастов в заветном кольце костров, под усыпанным звездами небом! В теплом летнем воздухе далеко разносился голос Веселого Зеппа, распевавшего тирольские песенки. Подавали колбаски с капустой и сдобные булочки с вареньем и с маком, взрослые пили пиво, маленькие – лимонад. Гора гудела смехом и шумом.Карин сидела на стволе старой поваленной лиственницы и наслаждалась праздником. Ради торжественного случая старая Ильзе заставила ее надеть поверх ситцевого платьица новый, ею самой связанный зарнер Тирольская вязаная кофточка.

чудного жемчужно-серого цвета, с каймой из бордовых и зеленых полос и большими зелеными пуговицами с изображением святого Георгия, поражающего змея.Старая Ильзе подошла к ней поближе. В загрубевшей от работы руке, которая умела быть такой ласковой, она держала большую кружку пива.– Развлекаешься, Schatzi? Сокровище мое ( нем .).

– спросила она с широкой улыбкой. Карин выглядела настоящим воробышком на толстом стволе поваленной лиственницы. Она не знала, что значит «развлекаться», однако ответила:– Здесь так красиво, Tante Тетя ( нем. ).

Ильзе.Карин называла ее тетей: не будучи родственницей, старуха была ей ближе и роднее всех. Ильзе помогла ей появиться на свет на рассвете рождественского дня 1954 года, и если Карин была еще жива, то только благодаря ей. Когда Мартина родила ее, девочка не плакала и не дышала. Тогда старая Ильзе, быстро перерезав пуповину и убедившись, что ребенок не подает признаков жизни, схватила девочку за ноги, вытащила ее, опрокинув вниз головой, за окно и стала трясти, как букет цветов, с которого сбрасывают увядшие лепестки.– Мороз такой, – пробормотала она, – что, если она не умерла, должна задышать.Крошечное тельце, все еще перепачканное кровью, содрогнулось, и тотчас же раздался пронзительный крик. Девочка ожила. Старуха согрела ее, обмыла, запеленала и подала матери со словами:– На небе сегодня родился Иисус, а на земле – твоя дочь.У Мартины было личико фарфоровой куколки и точеная фигурка. Она скоро оставила родные места. Время от времени она появлялась, приносила дочке небольшие подарки и понемногу давала деньги Ильзе, хотя та ничего не просила ни для себя, ни для девочки.В Иванову ночь, пока горели костры под звездным небом, а Карин восседала на стволе лиственницы, старая Ильзе сказала девочке:– Когда вырастешь и станешь женщиной, берегись Ивановой ночи. Вот в такую ночь твоя мать себя и загубила.– Она больно ушиблась? – спросила Карин.– Вот именно. Но тебе этого не понять.Нет, она не могла понять. Понять пришлось много позже. А сейчас Карин обдумывала эти непонятные слова и глядела на свою гору. Ей хотелось бы иметь крылья, как у ласточки, расправить их и, выпорхнув из приютского окна, лететь на старую ферму к тете Ильзе, лететь домой. Но увы, она была пленницей в этом ужасном месте, живущем по своим, непонятным для нее правилам. Монахини были очень строгими, особенно сестра Сабина, неизвестно почему заставлявшая ее читать каждый вечер на одну молитву больше ради ее матери. КАНУН РОЖДЕСТВА Снег на улице таял, превращаясь в грязную кашу, и Карин поняла, что снег в городе – это совсем не то, что густой и мягкий снег в горах, сверкающий на полуденном солнце, переливающийся голубыми и розовыми отблесками. Проезжали автомобили, обдавая грязью спешащих по своим делам, нагруженных покупками прохожих. Был канун Рождества, завтра ей исполнится шесть лет.Многие девочки уехали из интерната в гости к родным или к подругам. Карин знала, что ей рассчитывать не на кого. Ее мать бог знает где, и вернется она только в июне, к концу учебного года, чтобы отвезти Карин к тете Ильзе.Ей вспомнились слова матери, сказанные четыре месяца назад, когда она ненадолго появилась после одной из своих длительных отлучек:– С завтрашнего дня ты пойдешь в школу в городе.– В какую школу?– В интернат. Я не могу взять тебя с собой.А потом она отвезла Карин в Мерано, в сиротский приют, и оставила на попечении сестры Сабины, как какую-то ненужную вещь.– Спасибо вам, что приняли девочку. Мне нужно уехать, когда вернусь – не знаю. Если будут проблемы, напишите мне в Рим до востребования.Потом поцеловала Карин в щеку и ушла. Сестра Сабина протянула ей носовой платок и сказала: – Немедленно вытри. – И ткнула в то место на щеке, где остался след помады ее матери. Карин стояла неподвижно, словно окаменев, и смотрела, как ее мать, постукивая высокими каблуками, танцующей походкой балерины уходит от нее по длинному мрачному коридору к выходу.Ей хотелось броситься следом, обнять, прижаться к маме, еще раз вдохнуть ее запах и тепло. Она мысленно молила: «Не оставляй меня одну, прошу тебя. Мне тут так страшно». Но мать уходила, а она стояла не двигаясь. Ей хотелось плакать, но она лишь глубоко вздыхала, а потом принялась стирать помаду со щеки платком, который дала ей монахиня.Тут сильная рука ухватила ее толстую золотисто-рыжую косу, и громовой голос сестры Сабины изрек:– Надо обрезать эти длинные волосы, а не то, того и гляди, вши заведутся.Девочка еще не могла без содрогания вспоминать скрип больших ножниц, чьи лезвия никак не могли одолеть густой и плотный шелк ее волос. Сестра Сабина высунула от усердия кончик языка, как будто пытаясь таким образом уравновесить усилие руки, сжимавшей ножницы. Для Карин щелканье ножниц было подобно ударам кинжала. И только когда отрезанная коса взметнулась в воздух как трофей, монахиня заметила, что из громадных васильково-синих глаз девочки катятся крупные слезы.– Ты что, плачешь? Плачешь из-за пряди волос? Вот глупышка.– Я больше не буду плакать, – обещала девочка, хотя слезы по-прежнему лились потоком из полных отчаяния глаз, скатываясь по щекам.Монахиня на мгновение растерялась, быть может, проникнувшись горем маленькой жертвы, которую она только что подвергла жестокому и совершенно бессмысленному унижению. Поэтому она подарила Карин одну из своих редких улыбок:– Они отрастут и станут еще красивее. А теперь schnell! Быстро! ( нем .).

Вымоешься хорошенько, и все будет в порядке.Карин не смела двинуться с места. Она обмочилась от горя, в ногах у нее образовалась целая лужица. Сестра Сабина, которая впоследствии сурово наказывала ее за куда менее тяжкие прегрешения, на этот раз ничего не сказала.Карин вспоминала свое недавнее прошлое, глядя на снег, так непохожий на горный, и вдруг сердце у нее в груди подпрыгнуло: на дороге она различила сквозь изморозь в рождественской толпе столь хорошо знакомую и дорогую ей массивную фигуру. Она медленно и осторожно пробиралась сквозь толпу на распухших от флебита ногах, тяжело опираясь на палку. Она продвигалась вперед неуверенным шагом человека, более привычного к горным тропам, чем к скользкому от раскисшего снега городскому асфальту. На ней была накидка с пелериной, голову покрывал шерстяной платок, завязанный под подбородком.– Тетя Ильзе! – Карин наконец нашла в себе силы выкрикнуть это имя.Вскоре она уже обнимала старуху в вестибюле интерната.– Ты возьмешь меня с собой? – взволнованно спросила Карин.– Конечно, я возьму тебя с собой, Schatzi. Я добралась сюда на своих больных ногах, чтобы забрать тебя. Проведем Рождество вместе на Сан-Виджилио.Карин обрушила на старую Ильзе поток слов, прорвавшийся после долгих месяцев скрытности и одиночества. От старухи приятно пахло свежестью леса, девочка упивалась знакомым, ласковым, как будто баюкающим голосом и радовалась, что ее опять называют Schatzi, сокровище.Сестра Сабина терпеливо дожидалась конца любовных излияний, чтобы вмешаться. Догадавшись об этом, Ильзе отстранила от себя девочку.– Сестра, завтра Рождество, – начала старуха, тяжело опираясь на палку. Карин переводила взгляд с тети Ильзе на сестру Сабину, сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. – Я пришла забрать малышку, – продолжала Ильзе. – Если бы не она, поверьте мне, сестра, я ни за какие блага мира не отправилась бы в город. Мои больные ноги меня больше не держат. Но у меня сердце разрывается, как подумаю, что она здесь одна-одинешенька.– Мы здесь не оставляем детей одних, – сердито возразила монахиня. Выцветшие голубые глаза налились кровью.– Я не то имела в виду, сестра, – стала оправдываться старуха. – Знаю, что вы добры и заботитесь об этих бедняжках. Я только хотела сказать, что с ней нет никого из семьи.– А вы член семьи? – последовал бесцеремонный вопрос.– Нет. И все же другой семьи, кроме меня, у нее, почитай, что и нет. А уж для меня малышка Карин и есть вся моя семья.– Этого я не понимаю, – сухо заметила монахиня. Старая Ильзе попыталась объяснить, чем была для нее Карин. Сестра Сабина все поняла и, хоть и не смягчившись, ответила, по крайней мере, вежливо, но решительно: – Мне очень жаль, фрау Клотц, но девочка не может покинуть интернат без разрешения матери.– Но мать не станет возражать, – заверила Ильзе.– Нам требуется письменное разрешение, – оборвала ее монахиня. – Ведь если с ней что-нибудь случится, нам придется отвечать.Карин, напряженная, как натянутая тетива, с трепетом прислушивалась к разговору, переводя огромные глаза с одной собеседницы на другую.– Знала бы ты, до чего мне жаль, Schatzi, – утешала ее старая Ильзе. – Ну, ничего, мы получим это самое разрешение.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62


А-П

П-Я