https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/dlya-vanny/na-bort/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Может быть, тебе нравилось, что он в тебя влюблен? Может быть, ты поощряла его? А может быть, хотя бы однажды, ты и уступила ему?
Я встала и посмотрела ему прямо в лицо.
– И это единственное объяснение, которое ты можешь себе дать? Только секс может тебе все объяснить?!!
Я стала искать свои туфли, но никак не могла их найти. Умберто стоял в середине комнаты, не произнося ни слова.
Я наконец-то нашла свои туфли, натянула одну, тут же уронила вторую и повернулась к Умберто.
– Ты никогда не мог примириться с тем, что для меня на первом месте могла быть моя работа, а не ты, ведь правда? Разве ты не понимаешь, что именно это и было всегда твоей проблемой? Ты говорил, что я молодчина, что ты уважаешь мою работу, но на самом деле ты ее ненавидишь! На самом деле тебе нужна полностью подчиненная тебе маленькая женщина, вся жизнь которой вращалась бы вокруг тебя! Разве не из-за этого ты не женился на Марисомбре? Она была чертовски хорошим доктором и ставила своих пациентов выше тебя!
Лицо у него побагровело, и мне показалось, что он вот-вот ударит меня. Но он вместо этого отвернулся и швырнул в стену пульт, который развалился на части.
Я преодолела те несколько шагов, что отделяли меня от него, и ударила его что было силы по правой руке.
– Как только тебе могло прийти в голову, что у меня может что-то быть с пациентом! Как это в голову тебе пришло! – закричала я.
Он схватил меня за запястья и так сильно сжал их, что мне стало больно.
– Любой на моем месте подумал бы это, – прошипел он. – Любой, кроме полного идиота или комнатной собачки. Тебе нужна комнатная собачка? Тогда можешь возвращаться к своему дружку Морри!
Я была слишком потрясена, чтобы спать в его постели. Я взяла подушку и одеяло и устроилась в ванной, где свернулась калачиком, как маленькая девочка, и попыталась забыться до утра.
Мне было страшно снова увидеться с Умберто, поэтому я хотела забрать свои вещи и уйти, не встречаясь с ним. Как это глупо ни звучит, но я хотела остаться в ванной комнате до тех пор, пока он не уйдет из дома, а потом уже уйти самой.
Мне не стоило беспокоиться. Он настолько же сильно боялся встретиться со мной, как и я. Было еще совсем рано, когда я услышала, как открылась и закрылась внизу дверь, а затем послышался звук его отъезжающей машины.
Довольная, я побрела вниз, где нашла только Франка, дремлющего на кухне. В прихожей не оказалось клюшек для гольфа, и я вспомнила, что на сегодняшнее утро он договорился об игре. Возможно, это тоже была попытка отделаться от меня.
– Больше ему не придется уезжать из дому, чтобы сбежать от меня, – сказала я, обращаясь к Франку.
В спальне для гостей я посмотрела на себя в зеркало. Глаза у меня распухли и заплыли, лицо было красное и все в пятнах.
У меня ушло менее часа на то, чтобы собрать свои вещи и погрузить их в машину. Я не могла сдержать слез, когда прощалась с Эсперанцей, в последний раз почесывая ей шею.
– До свидания, до свидания, – повторяла она, передразнивая мои всхлипывания.
Я медленно отъехала от дома и взглянула на него в последний раз. Для себя я уже решила, что между нами все кончено.
47
Хотя наши отношения с Умберто уже и до этого дня были натянутыми, все-таки наш окончательный разрыв потряс меня. Это было крушение всех надежд. Я забывала все, что не записывала в записную книжку, и один раз чуть с ума не сошла, не обнаружив ее. Потом мне позвонили из ресторана и сообщили, что я оставила ее там.
Я бродила по дому, и он казался мне опустевшим. Простор, который мне так нравился раньше, теперь был просто пустотой. Я никак не могла согреться, хотя прогревала комнаты и натягивала на себя множество теплых вещей.
По вечерам я выключала свет, зажигала в ванной свечи и погружалась в воду, чтобы хоть немного успокоиться. Глядя, как пляшут на воде маленькие язычки пламени, я старалась не думать ни о чем. Я прорвусь, говорила я себе вновь и вновь. Каждый вечер на ужин я ела быстро приготовленный суп.
Спустя две недели, когда мне уже начало казаться, что я смогу выйти из этого состояния зомби, мне позвонил Андербрук. Леона Атуотер провела пресс-конференцию, на которой было объявлено о начале судебного процесса. Я увидела ее в вечерних новостях по телевизору. Тщательно уложенные волосы, речь бойкая и быстрая. Она говорила о том, что в наши дни мы то и дело слышим о случаях сексуальных домогательств во взаимоотношениях между врачом и пациентом, что «мы даже не можем себе представить количества подобных жертв. Проблема выходит за рамки сексуальных оскорблений детей». Закончила она тем, что еще раз подчеркнула важность того, чтобы «жертва не молчала, и мы могли бы положить этому конец».
Мой телефон разрывался от звонков, пока я его не отключила. После этого, вместо того чтобы, дрожа от холода, залезть в ванну, я с остервенением занялась уборкой.
При свете фонарика я отмыла машину и протерла ее замшей. Протерев приборную доску и вымыв с мылом сиденья и коврики, я тщательно вычистила панель кусочком кожи. Дома я рассортировала свою одежду. Часть бросила в стиральную машину, а ту, которой требовалась химчистка, сложила отдельно. В четыре часа утра, когда мои блузки были еще чуть влажные, я их выгладила.
На следующий день трое моих новых пациентов отменили свои встречи со мной, а к началу следующей недели об обвинениях, выдвинутых против меня, знали уже все мои пациенты, и разговорам не было конца. К этому времени я уже провела полную реорганизацию в гараже, искупала Франка, вымыла с уксусом люстру в столовой, подрезала розы, выстирала коврик у входа и отчистила кафель в ванной.
Умберто оставил для меня запись на автоответчике: звонил он днем, зная, что меня не будет дома.
«Мне очень жаль, что твое имя поливают грязью. Я просто хотел, чтобы ты знала – я все время думаю о тебе».
Меня охватила ярость, когда я услышала его голос.
Я позвонила родителям, потому что хотела, чтобы они все услышали от меня, а не от какого-нибудь пронырливого репортера.
– Ты всегда можешь вернуться сюда, – такой реакции я и ожидала от мамы.
– Да, спасибо, но мне и в голову не приходило сбежать.
– А как ко всему этому относится Умберто?
– Мы… расстались. Мам, я понимаю, что тебе хочется все это обсудить прямо сейчас, но я не могу. Понимаешь?
– Ну конечно, милая. Ты сама мне скажи, когда будешь готова.
Для меня ее слова прозвучали как чудо. Даже отец постарался меня поддержать.
– Похоже, тебе не сладко приходится, девочка. Будь стойкой. Покажи им, как нужно держаться.
Для меня не было неожиданностью, что первой из моих старых пациентов от меня ушла Лунесс. Пришла она ко мне через неделю после пресс-конференции на телевидении.
– Вы мне очень помогли, доктор Ринсли, – сказала она, – но продолжать курс с вами я больше не могу, я же все время думаю, спали вы с Ником или нет. У нас с ним все-таки был роман. А может быть, и у вас. Я знаю одно, вы сделали все, чтобы у нас с ним ничего не получилось.
Ее слова больно ранили меня, но что толку было убеждать ее в моей невиновности? В любом случае, она поверит только в то, во что ей самой захочется. В оставшееся время мы разговаривали о тех положительных сдвигах, которые произошли в ней за время нашей совместной работы. Я дала ей фамилии нескольких других терапевтов, она поблагодарила меня, и мы попрощались.
Я чувствовала всю несправедливость ее ухода и была глубоко оскорблена подозрениями. Это еще сильнее обострило во мне обиду и злость на Умберто. Она ушла, а я разорвала пальмовый лист на кусочки.
На следующей неделе остатки моей личной неприкосновенности были уничтожены серией статей в «Лос-Анджелес таймс», посвященных «сексуальному синдрому терапевт-пациент», в которых описывались обвинения, выдвигаемые на предстоящем судебном процессе. Вместе со статьями была опубликована моя старая фотография, перепечатанная из какой-то брошюрки.
У меня был выбор: либо признать свое поражение, либо бороться.
Я осталась верна старым советам отца и продолжила борьбу.
Когда репортеры появились в моем офисе, я получила разрешение суда выставить их из помещения, так как это было вторжением в личную жизнь других моих пациентов. После того как они расположились лагерем у порога моего дома, я посадила Франка в конуру, а сама оставалась у Вэл до тех пор, пока они не убрались. Я через силу заставляла себя заниматься своими пациентами – уделять им внимание, выслушивать их истории. Я заставляла себя есть арахисовое масло и мороженое, чтобы поправиться. Я даже пыталась рассчитать, не смогу ли я получить выгоду от своей популярности.
Мне было хорошо, когда я проводила вечер с Вэл и Гордоном, но после них я еще острее переживала одиночество. Я ненавидела Умберто. Как он мог бросить меня в такой критической ситуации? Оказаться таким предателем, не верить в меня? Видеть Вэл и Гордона, держащихся за руки, было пыткой, и как только появилась возможность, я сразу же вернулась домой.
Мне позвонили из журнала «Пипл», предлагая опубликовать мою версию происшедшего, различные предложения по телефону поступали и от работников кабельного и сетевого телевидения. Воинствующие противники психоанализа пикетировали мой офис. Я не могла позволить себе нанять телохранителя, поэтому купила пистолет и научилась стрелять. По вечерам я встречала своих пациентов в кабинете Вэл, что всех нас приводило в замешательство.
Новости обо мне дошли до Бендона вместе со статьями о сексе между пациентами и терапевтами в «Ньюсуик» и «Тайм». Но я узнала об этом от своих родителей только много позже.
Мои родители, которые всегда ненавидели телефоны с автоответчиками, вынуждены были все-таки раскошелиться на один такой аппарат. Они также подверглись преследованиям репортеров.
Мой отец прислал мне статью из «Бендон геральд» после того, как они дома дали интервью этой газете. Там были приведены его слова: «Преступление заключается в том, что чье-то ложное обвинение может погубить блестящую карьеру». Когда я это прочла, я разрыдалась. Никогда раньше он не говорил мне, что он думает о моей работе.
Меня поддерживала необходимость все время отражать бешеные атаки. Если бы я оставалась в тишине и покое наедине с собой, я, вероятнее всего, не выдержала бы.
Как я и ожидала, мне позвонил директор программ с моей радиостанции.
– Прости, Сара, – сказал он. – Ты же знаешь, как мы тебя любим, но увязнуть во всем этом… Такой роскоши мы себе позволить не можем. Придется искать тебе замену.
– Я все понимаю, – холодно ответила я.
– Счастливо тебе, детка. Когда все кончится, позвони мне, посмотрим, что мы сможем сделать.
Никто из моих оставшихся пациентов не был таким резким, как Лунесс. Я постаралась с каждым докопаться до тех мыслей и чувств, которые вызвали в них выдвинутые против меня обвинения, но даже после того как эта тема была исчерпана, и мы перешли к обычным вопросам, между нами постоянно оставалось что-то, что мы старались не замечать.
Самую большую поддержку я смогла получить от Уильяма.
– Я знаю, что вы невиновны, а то, что вам приходится сейчас испытывать – просто позор, – заявил он очень эмоционально.
Меня так тронула его вера в меня, что я не выдержала и разрыдалась.
– Ну-ну, – сказал он, подавая мне бумажные платки и похлопывая по руке.
Мне было с ним так хорошо, что я даже пожаловалась ему на свою разбитую жизнь.
– Я не буду брать с вас деньги за этот сеанс, – сказала я перед тем, как он ушел.
– Но вы должны это сделать, – возразил он и вытащил свою чековую книжку. – Мне очень грустно, что вам приходится такое переживать, но в определенной степени это имеет положительное воздействие на меня.
– Каким образом?
– Потому что это убеждает меня, что никто не застрахован от несчастья, и моя жизнь – не самая плохая.
Я улыбнулась.
– Я рада, что мое несчастье принесло кому-то пользу.
48
Однажды утром Андербрук позвонил мне, когда не было еще восьми часов.
– У меня для вас новости. Мы нашли Кенди Арнхольт. Теперь она Кенди Лейнхерст. Замужем за бизнесменом из Пасадины.
– Вы с ней уже говорили?
– Да, и она не хочет иметь с этим ничего общего.
– Так что же вы ей сказали?
– Я ей сказал, что мы бы хотели встретиться и расспросить ее. Что, если она не уделит нам хотя бы час времени, мы вызовем ее повесткой в суд. Мы договорились встретиться днем в четверг.
– Отлично, Клиф! Может быть, это нам поможет.
– Не очень-то надейтесь на это. Это просто попытка наудачу.
Но я все-таки не могла сдержать возбуждения. Я почему-то была убеждена, что Кенди прольет свет на сложившуюся ситуацию.
Она жила в большом особняке в тюдоровском стиле в старой Пасадине. Дорожку к парадной двери окружали цветущие кусты белой азалии. Пока Андербрук звонил в дверь, меня просто распирало от любопытства.
Она была среднего роста, с роскошной фигурой и узкими изящными лодыжками. На ней был большой красный свитер с вырезом в виде буквы У, угольно-серые легинсы, плетеные сандалии; ногти были покрыты красным лаком. Голову ее обрамляли волнистые черные волосы, свободно падающие ей на плечи.
С очевидной прохладцей Кенди пожала нам руки и пригласила пройти в гостиную, где мы уселись на стулья, обитые тканью с цветочным орнаментом. Я внимательно смотрела на нее, воображая, какой красавицей она должна была быть в восемнадцать лет, и как непереносимо было расстаться с ней.
– Чем я могу быть вам полезна? – спросила она, холодно глядя на нас своими зелеными глазами.
Андербрук объяснил ей суть судебного процесса, упомянув, что Ник выдвинул против меня ложное обвинение, и спросил, не захочет ли она дать показания о некоторых особенностях его детства.
– Уверена, что он уже все рассказал вам о своем детстве, так что не понимаю, почему вы расспрашиваете меня.
– Но ваша версия может не совпадать с его рассказами. И если бы вы сейчас согласились ответить на несколько вопросов, то мы бы смогли понять, прольют ваши показания свет на сложившуюся ситуацию или нет.
Она подняла руку в протестующем жесте.
– Я не желаю иметь с этим ничего общего.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46


А-П

П-Я