https://wodolei.ru/catalog/vodonagrevateli/Thermex/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Позвонки мощной шеи его на сколе сверкают белым — Древо, срубленное топором лесоруба Смертоносной Руки. Была ли то голова Артура. Мэлгона или Уриена — мне неведомо. Но я догадывался, какая ужасная задача стоит предо мной, какое страшное дело предстоит мне, какие страдания перенесу я, когда придется мне поддерживать Остров Могущества в равновесии на грани времен, пространства и судеб.
Луна, созвездия и планеты, казалось, начали вращаться все быстрее и быстрее, пока не слились в уходящую в бездну спираль. Отражение ее в океане тоже вращалось, и я ощутил великое возмущение вод в глубине.
Меня затягивало внутрь, в бездну ужаса. Воды, из которых я только-только вышел, — воды чрева матери моей — сомкнулись над моей головой. Я погружался все глубже и глубже, луна над моей головой задрожала и разбилась на мелкие осколки, свет ее распался, погас в лишенной образа тусклой мгле, и туда меня и затянуло. Все померкло. Мрак был таким густым, что ни свет, ни жизнь не могли проникнуть сквозь него. Или я просто думал так, считая себя уже погибшим, — как вдруг увидел очертания стремительных серебристых созданий, что весело скользили вокруг меня Блестящие рыбки подхватили меня и закружив в хороводе, понесли прочь. Глядя на них, я видел тысячи могучих, облаченных в сверкающую чешую воинов. Их было так много, что они показались мне единым изменчивым морским созданием, что скользило и изгибалось так и сяк.
Так вышло, что меня забрали подружки мои селедки, и я стал одним с ними. Может, кто и сочтет странным и даже непристойным то, что я некогда был простой рыбкой. Если так, то они очень мало знают о той жизни, что я вел эти годы! Разве есть что-то низкое в создании, бока которого отливают изумрудом и сапфиром, напоминая поверхность самого океана, и чье серебристое брюшко под стать совершенству игры пятен тени и света той стихии, в которой оно живет? Разве нельзя гордиться тем, что его светящиеся формы меняют свой яркий цвет так же, как вечно переменчивое море, — густой золотисто-коричневый незаметно переходит в воздушный зеленовато-серый. Что по сравнению с этим панцирный доспех Артура? Может ли сам Гофаннон маб Дон сплести кольчугу, столь же славную своим совершенством?
Я не буду тебя утомлять подробностями своей жизни в образе сельди, о король, поскольку вижу, как все беспокойнее ты сидишь на моем горседде, — но подумай о том, как ты сам обеспокоил меня! Одно скажу — твои дни и дни твоих друзей-князей проходят в тяготах и борьбе. Даже и сейчас ты пришел сюда, чтобы узнать, как будут сражаться твои войска этим летом против людей Бринайха. Разве не так? Это не все — в этом году ты воюешь с морскими разбойниками, заклятыми врагами Тринадцати Князей Севера. Они чужестранцы, захватчики, лживые лисы, их черное воинство в каждом устье, они поклоняются своему одноглазому демону, которого они зовут Воденом. Но разве в прошлом году не бился ты со своими родичами в Аэроне, а за год до того — с людьми Стратклуда, с князьями, которые говорят на том же языке, что и ты, поклоняются тому же богу, что и ты? А на кого ты нападешь и кого убьешь на следующий год? Может, это будет твой двоюродный брат Морган Щербатый, с которым вы обменялись клятвами в вечной дружбе? Вижу, я напугал тебя. Ладно, будь что будет.
Я ничего не скажу о твоих войнах и убийствах, я довольно насмотрелся их во время битвы при Ардеридде. Но вот что я тебе скажу. Сколько было нас в нашем косяке? Тысяча миллионов? Десять тысяч миллионов? Не могу сказать. Одному Манавиддану маб Ллиру это ведомо. Хотя верно говорят, что нас — как песчинок на дне океана. Каждый год мы проплываем тысячу или более миль от Оркнейских островов до наших нерестилищ в южном проливе моря Удд. Думаешь, на нашем пути длиной в два месяца или дольше хоть раз усобица разбивает наши ряды? Разве мы воюем за наши угодья, пусть они и невелики, или деремся за место для нереста? Когда мы возвращаемся на север, с течением, что обегает море Удд, бывает, что мы сталкиваемся с другим таким же большим косяком. Разве мы набрасываемся друг на друга с копьями и мечами, горя жаждой битвы?
Я говорил тебе, что среди сельдей никогда не бывало и не будет усобиц. Среди сельдей не бывает ни осад, ни похищений стад. Сельди не берут заложников. Но зачем говорить об усобицах? Представь себе мириады созданий, что мчатся сквозь глубины, тесно сбиваясь вместе, но все же не касаясь друг друга. Их слабое зрение позволяет им видеть не более двух десятков соседних рыбин. Каждая, поблескивая во мраке, все время рыщет в поисках пищи, не сталкиваясь с другими. Затем, когда наше пастбище оскудевает или нерест заканчивается, мы, как единое тело — стоит напомнить, в сотню миль длиной и в полсотни шириной, — поворачиваемся и плывем к следующей нашей цели. Никто не дает нам приказа — мы знаем, мы чувствуем и действуем. Мы не имеем ни королей, ни советников, и все же совершенная гармония устремления и исполнения — наш гвир дейрнас — царит среди нас.
Так прожил я сорок лет. Сорок раз мы обогнули море, сорок раз тысячи миллионов рыбок отложили каждая по десять тысяч икринок, и сорок раз в радости поднимались мы к поверхности моря, чтобы повеселиться под полной луной Нос Калан Гаэф, Осенних Календ. Но теперь приближалось мое время, и меня манили неводы Гвиддно. Однажды, когда я торил свой бесконечный путь сквозь глубины подводных дворцов Манавиддана, я вдруг оказался один. Однако ненадолго, поскольку ко мне приблизилась огромная рыбина, прекраснейшая из всех, каких только видел я во время своих странствий.
Я понял, что это Лосось из Ллин Ллиу, старейший изо всех тварей, который приобрел мудрость, поедая орехи, что всплывали из Источника Ллеуддиниаун. Он был огромен, плыл тяжело, бока его были покрыты шрамами, но яркие глаза горели неувядаемой юностью. Мы не обменялись ни словом, но я прекрасно понимал, что он приплыл за мной. Меня притянуло к его боку, там я и остался, повторяя все его повороты и рывки. Я не знал, куда он вел меня, но хорошо понимал, что свершается то, что было предсказано при моем рождении, и мне ничего не остается, кроме как подчиниться моему дихенидду.
Все дальше и дальше в океан стремил свой путь Лосось из Ллин Ллиу, а я плыл рядом с ним. Мы скользили над огромной, покрытой илом, бесформенной равниной, на серо-черной поверхности которой не было ни деревца, ни холма, ни озера, ни реки.
Там ничего не росло, разве что редкие маленькие растения, подобные папоротникам, что беспокойно метались в струях глубинного течения. Мы плыли не слишком глубоко под теми водами, в которых обычно плавали мои недавние сотоварищи селедки, макрели, кильки и прочие жители верхних вод, с которыми я познакомился в наших ежегодных странствиях. Теперь нам встречались мириады светящихся рыб, чьи глаза горели как раскаленные угли, когда поднимали они взор и смотрели, как мы проплываем мимо. Нас миновали еще более обширные косяки рыбок, крошечных серебряных дисков, сверкающих, словно монеты, сыплющиеся из королевских сундуков Ривайна и Каэр Кустеннина.
Мы плыли в глубине над поверхностью подводной равнины, ровной и безликой, тянущейся под нами миля за милей. Я чувствовал, что мы плывем все дальше на запад, туда, где отдыхают скакуны Бели, после того, как его золотая колесница, завершив дневной путь, погружается в море, но я и не думал о том, чтобы спросить своего сотоварища о том, куда мы плывем. Его спокойно-задумчивый вид говорил мне, что не просто так забрал он меня из привычного общества сельдей и увел в этот неведомый мир, далеко от знакомого моря Удд. Рядом с ним я чувствовал себя в безопасности — воистину, в этих пустынных глубинах я не видел никакой угрозы. Прямо под собой временами я видел, как над илом медленно всплывали облачка грязи, там, где неуклюже пробирались амфиподы или каракатицы выбрасывали свои длинные щупальца, чтобы схватить несчастную креветку. Легкие завихрения ила поднимались там, где торопливо зарывались в грязь щетинчатые черви или морские ежи, замечавшие приближение наших легких теней.
Внимательный глаз мог бы найти красоту даже здесь, в этом диком мире. Здесь были свои необычные растения — одни плавучие губки походили очертаньями на сирень или на эльфийские колпачки, другие были совсем как росянка, которую ты, о король, мог видеть неподалеку отсюда, на болотах у горы Невайс. Повсюду росли желтые, красные, пурпурные морские веера, султаны, папоротники, ползучий мох. Мягкие, яркие морские звезды томно изгибались и вытягивали на дне свои бугорчатые конечности.
И лишь когда мы начали пересекать бесконечную с виду равнину, я вдруг с неприятным чувством осознал, что в этой спокойной глуши, как и везде, таится опасность. Меня забавляли ужимки быстрых кальмаров, которые по нескольку раз меняли цвет в возбужденном ожидании нашего приближения А когда мы почти настигали их, они сердито выпускали струю чернильной жидкости и исчезали за черным облаком. Моя снисходительная насмешливость, однако, быстро прошла, когда мне дали понять, насколько все в этой жизни зависит от пропорций. Внезапно чуть правее от нас появился другой кальмар, совершенно иного рода. От своего тупого хвоста до концов двух вытянутых вперед щупальцев был он, наверное, футов пятьдесят, а то и шестьдесят в длину. Восемь щупальцев покороче еле заметно согнулись и разогнулись, когда мы проплывали мимо, но, кроме этого, он ничем не показал, что заметил наше присутствие. И все же мне ужасно не понравился взгляд его наглых глаз и изгиб его клюва среди волнующихся щупальцев.
Почти сразу же после этой неприятной встречи безликая илистая равнина, над которой мы уже несколько недель плыли к какой-то цели, вдруг резко оборвалась. Я потерял понятие о времени и расстоянии, хотя смену дня и ночи кое-как можно было различить даже на той глубине, в которой мы теперь продолжали наш путь И вдруг знакомая картина дна под нами исчезла, уступив место непроглядно-черной пустоте Наверное, это были Воды Аннона, с тревогой подумал я. Надо вернуться назад, пока еще не слишком поздно. Но от взгляда спокойного всевидящего ока Лосося из Ллин Ллиу моя паника улеглась.
И так могуча была власть надо мною этого необычного древнего создания, когда он неторопливо повернул и погрузился во все более густеющую тьму, что я тут же последовал за ним. Некоторое время, пока мы погружались все глубже и глубже, я ничего не видел. Затем, когда мои глаза постепенно стали привыкать к этому царству вечной ночи, я увидел вокруг тысячи точечек света. Одни были яркими, как звезды, что улыбались мне тогда, когда я плыл в моем мешке по морю Хаврен после освобождения из Башни Бели. Другие светили слабо, как смотрящие из чащи леса на пастухов у костра внимательные, мрачные глаза.
Я быстро понял, что меня окружают мириады светящихся рыб. У одних были светящиеся полоски или пятна на боках или брюшках, у других были внимательные, мерцающие глаза. Некоторые испускали лучи, словно светильником освещая себе дорогу. Следя за этими мелькающими огоньками, я постепенно осознал, что мы спускаемся вдоль склона огромной черной скалы. Когда мы нырнули вниз, все вокруг сразу похолодало, потемнело, замерло. Мир стал совершенно другим, чем тот, наверху.
Сколько времени мы спускались, я не могу сказать. Скажи кто — недели или месяцы, не стану спорить. Я знаю только то, что мы в конце концов добрались до дна, покрытого черной слизью, — мы добрались до дна пропасти!
Я не стану описывать тебе в подробностях дальнейшие наши странствия. Вряд ли у тебя будет возможность когда-нибудь посетить эти страшные места, а если такое и случится, то я в любом случае буду твоим поводырем Довольно и того, что пять раз по пять веков мы все плыли и плыли вперед над мрачным каменистым дном, над горными хребтами и холмами, перемежающимися участками совершенно ровного ила, к которому мы привыкли во время первой части нашего странствия над равниной.
Тот край, который во много-много раз обширнее земли, где мы живем, — самый нижний уровень Вод Аннона. Там нет ничего истинно упорядоченного. Там сидят или ползают твари, состоящие только из пасти и заднего прохода. Они постоянно пожирают грязь и тут же тонкой струей выбрасывают ее сзади. Они — живое олицетворение этой пустынной бездны, где все лишь огромная затхлая куча мусора. С высоты тысяч футов, с поверхности великих вод вниз постоянно опускаются останки жизни, падают на мертвую поверхность этого отхожего места земли. Миллионы миллионов лет оно принимает все, что отвергает земля, — не просто пыль, прах и камни падают вниз с тающих ледяных островов, но испражнения и трупики миллионов миллионов птиц, рыб, морских тварей и — временами — трупы людей. Все это затягивает бесформенная слизь, чья поверхность во тьме незаметно поднимается. Если нога моряка вдруг неудачно соскользнет с планшира, упадет с небес подстреленная птица или пылающая огненная гора выплюнет в небо клубы дыма и копоти — все, все это уйдет под воду и все затянет ровная первозданная трясина, и все будет вечно поглощаться и исторгаться с мускусной слюной свернутых спиралью червей, ползающих в слизи.
Но в хаосе лежат девять начал творения. Было время, когда я мчался прямо, как стрела, к теплым землям юга, к границам Срединного Моря, где живет народ Гроэгуйр. И там я говорил с мудрым человеком, с лливрауром. Это был мудрейший из своего народа в те времена. Это он мне показал, что вначале нет целых форм, но есть лица без шей, руки без плеч, глаза без лиц, тупые, тяжело ползущие, тысячерукие — все бесплодные, без потомства.
— Многие головы, — сказал он, — рождаются без шеи. Но потом приходит ночь, а в ночи — огонь, из которого выходят прекрасные тела мужей и дев, естественные, сплетенные не в хаосе, а в благословенном восторге любви. Это любовь приносит превращение — любовь, что блистающая Арианрод питала к сыну своему Ллеу Ллау Гиффсу, Друстан — к прекрасной Эссилт, и в свой черед и я (возможно, и ты также испытаешь, о король) — к сестре моей Гвенддидд.
Но я ничего не знал об этом во время своего ученичества у древнего Лосося из Ллин Ллиу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106


А-П

П-Я