https://wodolei.ru/catalog/unitazy/deshevie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

А еще бывает так, что он не подпускает к себе овна.
— Овна, — вяло откликнулась она.
— Ага. Вы его, видно, бараном называете. Видали овцу, что отпихивает его, сколько ни пытайся. Свой разум, гляди-ка... (Она пришла в буйный восторг, когда поняла, что для Льюина и овца, и баран были «он». Может быть, это объясняет...)
— Когда мой отец был жив, у нас был один такой, который, Богом клянусь, пытался разговаривать. Подойдет поближе, ничего не боится и начинает кричать на тебя. Ты ему отвечаешь, а он опять кричит. Очень веселил меня. Я почти каждый день с ним говорил. Скучал по нему, когда его не стало. Я знаю, это глупо.
Адель смутно предчувствовала, что на всю зиму ей тоже придется ограничить свой круг общения баранами. Все-таки девушке нужна какая-нибудь интеллигентная компания, а никто из ее мужчин разговорчивостью не отличался.
Выходит, это единственный способ не свихнуться, подумала она и резко передернулась, представив себе, как бежит среди ночи по полю, а овцы улепетывают от нее во все стороны. А она кричит: «Я же просто хочу поговорить с вами! Пожалуйста!»
— Холодно вам? — спросил Льюин.
— Нет, мне хорошо. Просто кто-то прошел по моей могиле.
— Понятно, — вежливо сказал Льюин. По-городскому говорит, подумал он.
— А еще они, бывает, кричат, когда грузовик приезжает по их душу. Чувствуют что-то. Не спрашивайте меня как, но они все прекрасно понимают. Все понимают, только устраивают шум. Странно, но когда их погрузят, они затихают. Наверное, просто забывают. И кататься им нравится. Мы с отцом несколько раз ездили вместе с ними. Большой грузовик с прицепом, деревянные доски вдоль борта, и овцы стоят, головы высовывают и таращатся во все стороны. Как будто едут отдыхать. Туристы. А потом... Ну ладно.
Он вдруг замолчал. Адель уже начала привыкать к тому, как резко менялось его настроение. К тому же раз когда-то у него была овца, с которой он болтал, то можно было понять, что ему не очень хотелось говорить о забое. Они помолчали. Потом Адель, неожиданно для самой себя, спросила:
— Льюин? В рагу не было мяса, верно?
— Мяса? Нет.
— Вы вегетарианец?
— Да. Почти всю жизнь, и мой отец тоже.
— А можно спросить, почему?
— Почему же нельзя? Я скажу. Я, понимаете, видел, как они в грузовике, а потом — как их режут. Перерабатывают, так это называется, но на самом деле их просто режут. Я видел, как они закатывают глаза, бьются и кричат. Пытаются убежать. Пытаются вырваться. Кусают, топчут друг друга. Я видел, как одна овца начисто откусила другой ухо, так боялась. Гадят, простите, сами на себя. Трап становится таким скользким от дерьма и крови, что они не могут спуститься, падают, ломают ноги, те, что вверху, топчут тех, что внизу. И они все время орут. Им есть чего бояться. Они понимают, что сейчас будет. Перерабатывающий завод, скотобойня, как хотите назовите, но он пахнет; не просто кровью, это запах страха, вы можете услышать его, и они могут услышать его. Скотобойня пахнет смертью. Нет, я не хочу есть мясо, благодарствую!
В его голосе слышалась ярость.
— И это еще не все. Случается, электрошок не срабатывает. Тогда они не умирают сразу же, виснут, распоротые, бьются и кричат. И двигаются к машине, которая сдирает с них шкуру. Одно время мне постоянно снилось...
Он замолчал и картинно сплюнул, как будто что-то грязное попало ему в рот.
Тут что-то еще есть, подумала Адель. Я уверена. Что-то такое, о чем ты не хочешь говорить.
— В общем, вряд ли стоило это начинать, — сказал он и резко хохотнул. — Здесь многие не едят мяса, не только я.
— Сэм недавно перестал есть мясо, — сказал она, немного помолчав. — Почему — не говорит.
— Да. Ну, нам надо идти в дом, если мы туда собираемся. Неохота стоять в поле целый день. Незачем и вам ноги бить.
* * *
Запрыгнув вместе с Сэмом на заднее сиденье, Элвис уселся среди пакетов, до предела выпрямил спину и вызывающе задрал морду. Он знал, как надо себя вести, когда тебя везут в лимузине. Время от времени он наклонялся вперед и дышал Джеймсу в шею, будто бы указывая: «Притормозите здесь, шофер»; на поворотах пластик сидений скрипел под его лапами — он пытался усидеть и не потерять достоинства. Крупный пес без всякой родословной.
Ехать надо было всего-то три мили, да и то лишь из-за серпантина вьющейся дороги. Напрямую мили полторы, не больше. Джеймс не торопился, и они тащились миль тридцать в час, наслаждаясь пейзажами. Сэм уже пресытился овцами, коровами и лошадьми (по пути туда он почти каждые полминуты информировал: «Опять коровы!») и ограничивался комментариями по поводу такой экзотики, как сараи, тракторы и тюки прессованного сена, которые бросали в кузова грузовиков.
Глаза Джеймса следили за дорогой, его мысли витали очень далеко. Этой ночью ему дважды показалось, что Сэм принимался что-то бормотать, довольно громко, но невнятно, будто кричал сквозь толстое стекло. Один раз Джеймсу послышалось «Руфи». Он до сих пор не говорил с Сэмом о случившемся: все они разбежались каждый по своим углам и вот уже несколько месяцев не вылезали оттуда, ошеломленные и прибитые. Если не считать того раза, когда Сэм сказал Странную Вещь, они вообще об этом не говорили, да и в тот раз это не было обсуждением, это было приступом паники. Джеймса задел не вопрос Сэма, а слово, которое прошептала Адель: «Как?» Он вдруг понял, что знает Адель куда хуже, чем считал. Его захлестнула волна беспомощности. Это было то нечастое откровение, когда вдруг понимаешь, насколько одиноки на самом деле люди, каждый внутри себя.
Он свернул у края глубокого обрыва, там, где по дороге могли проехать две машины. На вершине холма, прямо над заливом Фишгард стояли камни, восемь божеств. Когда-то, в легендарные времена, они упали с неба и из-за пороков валлийцев обратились в камни. Поля были большей частью предназначены для выгула, но использовались также под зерновые и под травы. Блеклые, ностальгические, манящие цвета иллюстраций к «Десяти маленьким цыплятам», детской книжки пятидесятых годов. Вокруг резко пахло навозом и свежескошенной травой. Солнце ярко освещало прихотливую рябь пашни. Вдалеке был заметен маленький кусочек моря.
Теперь, когда пришло время, Джеймс растерялся, он не знал, как начать. Сэм сделал это за него.
— Папа, тебе грустно?
— Да. Грустно.
— Почему?
— Мне грустно из-за Руфи.
До того, как были произнесены эти слова, Джеймс не понимал, до какой степени это было правдой. Но это было точнейшим определением его жизни.
— А, это, — сказал Сэм. Он-то думал, что это из-за дома, из-за беспорядка. И осторожно добавил: — Но ведь в этом никто не виноват, верно? Мама говорит, что это был несчастный случай и никто не виноват, просто не повезло.
Просто не повезло. Как она может говорить об этом так хладнокровно? Не повезло — это когда отключили отопление посреди ночи или когда у тебя есть отвертки всех размеров, кроме необходимого. Он слегка разозлился, но сдержал себя.
— Правильно. Никто не виноват. Ни я, ни мама, ни ты. Ни Руфи.
— И мама сделала все, чтобы спасти ее, правда?
— Конечно. Волны были слишком высокими, ей не удалось удержать Руфи над водой.
— Да. Ее убила вода. Но вода тоже не виновата.
— Да. Вода тоже не виновата.
Пока удавалось обо всем договориться. Вода ничем не могла помочь. Сэм задумался.
— А ты был со мной слишком далеко, на холме, с летающей тарелкой. Оттуда ничего не было видно и не было слышно, как мама кричала.
— Боюсь, что так.
— И я был с тобой на холме. Я тоже ничего не слышал.
— Точно. — Господи, как же порой утомительны семилетние дети. Какой педантизм. Слава Богу, хоть собака сидела в конуре (что ее крайне опечалило) и осталась вне подозрений.
— А мама не могла заранее знать, что вода сделает такое, правда?
А, вот что... Красный флажок, сигнал опасности для купающихся, конечно, не был поднят. Это верно. Но было ли это разумно со стороны мамы идти купаться в такой сильный шторм? В своей шикарной школе Адель побеждала на дистанциях в четыреста и восемьсот метров, брассом и кролем. У нее даже есть настоящие медали с голубыми лентами. Но это было в 50-метровом бассейне, построенном на деньги, беззастенчиво выклянченные у бывших учениц. А не в неспокойных волнах у корнуэльского побережья. С младенцем в руках. Который не смог (а точнее, не смог бы) выплыть. Руфи — какая неожиданность! — боялась воды. Ей не нравилось, когда вода попадала ей в уши, она не любила мочить свои прекрасные длинные темные волосы. Она терпеть не могла купаться даже в лягушатнике в спортивном центре. Адель просто-напросто не могла не проверить свои силы.
— Нет, не могла.
— Хотя ты отказался купаться, правда?
Это верно. Об этом Джеймс забыл.
— Но я не умею так хорошо плавать, как мама, и решил не рисковать.
— Ты решил, что волны слишком большие.
— Для тебя да. И для меня, если на то пошло.
— Но если бы ты был с ней, ты бы ее спас.
А вот это еще как посмотреть. Сколько миллионов раз он сам задавал себе этот вопрос, пялясь в бесконечные сериалы и рассказы о жизни животных?
— Я бы сделал все, что в моих силах.
И между строк: наверное, да, потому что я сильнее. Я бы просто не выпустил ее из рук там, в воде.
Мимо пролетела стайка птиц, названия которых Джеймс не знал; Элвис равнодушно порычал на них.
— А Руфи ведь даже не хотела идти купаться, правда? Она плакала.
Это было сказано не без гордости: Руфи постоянно плакала. Не то что Сэм.
— Руфи немножко боялась воды.
Адель могла бы много рассказать о том, как Руфи своими воплями вынуждала их вылезать из бассейнов, покидать пляжи. Руфи никогда не доверяла воде; она вообще ничему по-настоящему не доверяла. И она была права, права, права.
— Значит, мама сделала глупость, да?
Джеймс почувствовал, как его окутывает туман замешательства. Ребенок его допрашивал. Ваша честь, уместен ли данный вопрос в отношении настоящего разбирательства? Я не в силах понять, какое отношение... Джеймс прекрасно понимал, какое отношение. Сэм повторял его собственные самые предательские, подленькие мысли: если бы Дель не была такой упрямой!
— Нет-нет.
— Но ты ведь только что сказал, что...
— Сэм! Хватит!
Черт! Как он ни старался, получалось так, что он все время кричал на Сэма, чтобы тот заткнулся. Он постарался успокоиться.
— Твоя мама сделала все, что могла, Сэм. И к этому нечего добавить.
— А я ничего не видел. Я в «тарелочку» играл, ничего я не видал. — Сэм пропел это, как колыбельную, и на Джеймса внезапно нахлынули воспоминания... Верно, играл летающий тарелкой, пытался кидать как можно точнее, и вроде бы он кричал «точно, точно»?.. Джеймс не мог понять, было ли это воспоминанием или всего лишь сном. Сэм стоял сзади и напевал. Точно? А может, «тонет»?
Джеймс включил двигатель.
— Никто не виноват, — отрешенно повторил он. В конце концов, разве в этом мире кто-нибудь может быть в чем-нибудь виноват?
* * *
Адель подумала, что дом Льюина не имел ничего общего с ее представлением о ферме. Ей рисовались медные грелки с углями, аккуратные безделушки, с которых регулярно стирают пыль, гигантский кухонный стол и яростный огонь в печи, может, даже какой-нибудь цеп для молотьбы. Дом Льюина был совершенно мещанский, что ли, — вот слово. Адели, городской жительнице, претило все мещанское, так же как и все снобское. Кирпичные стены, аккуратно занавешенные окна, уродливые ковры с цветами, часы на каминной полке. Она невольно искала улики: может быть, фотографию красивого усача в рамке или старую валентинку с надписью «С любовью, Роджер X». Конечно, ее ждало разочарование. Это был неопрятный холостяцкий дом, и больше ничего. Гимнастические снаряды (наверху), мастерская (в погребе), а посередине жилые помещения. Засаленная, заброшенная кухня. Плита шестидесятых годов покрыта толстым слоем жира, все поверхности в грязных пятнах, неаккуратно вымыты. Она сама была неполноценной домашней хозяйкой (ты оборванка, алкоголичка и плохая мать, так говорил Джеймс, когда они жили на старой квартире), но здесь она в каждом углу видела бытовую беспомощность Льюина. Что заставляет таких женщин, как я, задумалась она, увидев плиту, тут же возжелать начистить ее до блеска? Неисправимые мойщицы унитазов, вот мы кто. Чувство вины, наверно.
Льюин был хоть и не одаренным, но умелым хозяином. — Вот ванная, — сказал он, показывая ей ванную комнату. — Это спальня...
Его спальня не была ни спартанской, ни сибаритской. Конечно, не убежище страсти, но и не монашеская келья. Только в ней царил разгром. И кровать была односпальная, а в отношении этого предмета мебели Адель испытывала глубочайшее презрение. Наверное, на односпальной кровати можно спать. Но больше на ней ничего делать нельзя. Кроме, конечно... Она невольно начала искать повсюду сморщенные, ссохшиеся носовые платки или мятые тряпки и одернула саму себя: нечего совать свой нос, куда не просят! (А что, интересно, у него под матрасом?)
Он показал ей свои гири и штанги (она как бы невзначай продемонстрировала ему свое знание тренажера, сунув и повернув ключ для смены веса. И, раз-два, без малейшего напряжения приподняла четыре черных чугунных блина. Льюин вяло следил за ней).
Чтобы показать ей, как работает один из тренажеров, он снял рубашку (это невольно произвело на нее впечатление). Когда он поднял руку, она увидела широкий неровный шрам, протянувшийся от подмышки до штанов.
— Откуда у вас такой шрам, Льюин? — спросила она и дернулась, когда груз с грохотом опустился на базу и рама затряслась. Льюин стоял, уставившись на тренажер, держа руки за спиной. Потом потянулся за рубашкой.
— Этот? Он у меня уже давно.
— На войне ранили? Или бешеный баран забодал?
Она старалась говорить весело, хотя была изрядно напугана его реакцией. Он, не оборачиваясь, застегивал рубашку.
— Сказать по правде, я совершенно о нем забыл.
Адель молчала. Ждала.
— Ну, я могу рассказать, если у вас есть время, чтобы, выслушать эту историю!
Он сел на скамейку. Он села на пол и уперлась спиной в стену.
— Правду сказать, ничего интересного. Обычный несчастный случай, как говорится, хотя все это было не совсем случайно.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34


А-П

П-Я