https://wodolei.ru/catalog/mebel/shkaf/yglovoj-navesnoj/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Главное было сделано — рыба схватила наживку и попалась на крючок — а вот от моих ответов не зависело ничего, — поэтому-то я со спокойной совестью и играл с ними, рассказывая одну фантазию за другой, причем на половину вопросов не ответил вообще… — с тем они и ушли.
Как я и предполагал, офицеры мало что извлекли из рассказанных им сказок, и поэтому были готовы снова и снова спрашивать меня, а затем анализировать, собирать информацию обо мне и опять осмысливать, чтобы потом обобщить ее и сделать «многодумные» выводы; но времени на столь «сложные» изыскания у них не было, потому что в своем письме я написал о том, что «время не ждет» и что «нужно встречаться побыстрее», поставив главу нашего государства в цейтнот: мне хотелось поскорее выяснить важные для себя вопросы, а не отвечать на огромное количество их вопросов, и, кроме того, мне было жаль офицеров — мне не хотелось занимать бессмысленной работой служащих из управления государственной безопасностью — пусть занимаются настоящими реальными делами!
Через некоторое время меня вызвали на прием к нашему лидеру. Мы встретились с ним в его кабинете: он сидел в кресле, позади которого находились государственный флаг и герб. Комната мне понравилась — она была просторная и светлая, — в ней было очень тихо — и даже большие напольные часы шли беззвучно, а маятник их бесшумно качался из стороны в сторону; свежесть проникала через открытые окна, и запах нагретых солнцем листьев заполнял все помещение. Кроме нас в нем никого не было. Мы поприветствовали друг друга, расселись, а затем он сказал:
— Вы прислали мне письмо достаточно своеобразного содержания…
Он сделал паузу, давая мне возможность начать первым, и, тем самым, возможно, первым раскрыть свои карты; однако, я не напрягал себя подобными размышлениями, поэтому ответил прямо:
— Забудь о письме — это всего лишь повод для встречи! Я пришел к тебе не за этим.
— И чего же ты хочешь?! — он подчеркнул интонацией слово «ты» (ведь раньше он говорил мне «вы»), но не стал продолжать, давая мне возможность раскрыться полностью.
— Я пришел к тебе требовать отчета по поводу предстоящей войны.
Мой собеседник был изумлен: он ожидал чего угодно, но только не этого, не в такой прямолинейной форме и не у себя в кабинете от неизвестно кого!
— Требовать отчета?! — выкрикнул он. — У меня?! Да кто ты такой?! — от возмущения он даже откинулся назад в кресле.
— Я тот, кто имеет на это право и тот, кто имеет возможность потребовать исполнения своих приказаний, — ответил я, не меняя позы. — Пока что я прошу тебя по-дружески рассказать мне обо всем.
— Ты что, угрожаешь мне?! — возмутился он. — Ты что не понимаешь, кто я, а кто ты? Мне же все о тебе рассказали! Я знаю о тебе все!
Я ничего не ответил, а он, овладев собой и успокоившись, поудобнее сел в свое кресло под флагом и гербом и сказал уже вполне спокойным тоном:
— Наш разговор окончен — тобой займутся соответствующие службы.
Уже тогда я не боялся ни людей, ни их угроз; и пусть даже этот человек занимает высокий пост, он все равно остается всего лишь человеком, а значит существом смертным, болезненным и в большинстве случаев — слабым. На протяжении всего нашего разговора я все так же сидел, как и раньше, спокойно смотря прямо ему в глаза; я не «подскакивал» на стуле от его реплик и с любопытством наблюдал за своим собеседником. Ну, что ж, как я предполагал, он не пожелал отчитываться передо мною, и его можно в этом понять — однако «понять» не означает «отказаться от своих намерений» — сейчас ему не поможет ни высокий пост, ни большая власть — для начала я довольно грубо «ткнул» в его психику, и она отозвалась в нем целым каскадом образов и звуков. Собеседник аж дернулся и, округлив глаза, уставился на меня.
— Сделать еще раз, или ты уже все понял? — мягко спросил его я.
— Что?! Чего?! Что это было?! — недоумевал он.
Я повторил операцию, только пожестче и погрубее: в его глазах мелькнул отблеск безумия.
— Для начала встань, — приказал ему я.
Он молча встал, а я сидя продолжил:
— Верь мне, я — твой друг и никому не хочу зла.
После всех этих операций он стал в моих глазах маленьким и растерянным, как побитый котенок. Мне стало жалко его: зачем я так сильно «ткнул» в него второй раз? — одного было бы вполне достаточно — это моя ошибка: я еще недостаточно качественно использую свое могущество и мне еще многому надо учиться; а пока я аккуратно расслабил и успокоил его психику, сделав его более доверчивым и дружелюбным по отношению ко мне.
— Поверь мне, просто поверь мне — и ничего больше, — уговаривал его я. — Ведь ты веришь мне? — наконец, спросил я.
— Я совсем не знаю тебя, — с трудом ответил он, — но почему-то мне кажется, что тебе можно доверять.
— Ну вот и хорошо! — обрадовался я тому, что мое вмешательство в его душу прошло успешно. — А теперь сядь и расскажи мне о предстоящей войне.
— Какой войне? — он сел, но не забыл изобразить на своем лице изумление — какой упрямый и ловкий малый!
Из его мыслей я знал, что война — дело решенное, хотя народу пока еще ничего не объявили потому, что было еще слишком рано. Он сопротивляется, он пытается обмануть меня, прикинувшись ничего не знающим человеком, но я-то знаю, что это не так! Давить на него я уже не хотел — надо как-то решать проблему по-дружески, поэтому я еще больше расслабил его психику, аккуратно приглушив в ней оставшиеся очаги сопротивления и сказал:
— Зачем ты пытаешься обмануть меня? Обманывать — нехорошо, — продолжал убеждать его я. — Мне всего лишь нужны подробности, а ситуацию в целом я и так знаю.
После вторичной обработки собеседник стал вполне податливым, поэтому без особого сопротивления сдался и принялся в свою очередь сам убеждать меня:
— Ты требуешь от меня разглашения государственной тайны, но это — невозможно, ведь я давал присягу на верность своему народу! То, что ты хочешь, называется преступлением, а я не желаю быть преступником!
— Все это мелочи: тайна, присяга, преступление, твоя жизнь, да и моя жизнь тоже — все это мелочи, причем несущественные с точки зрения истории и наших с тобой принципиальных отличий. Ты кто?
— Как кто? — удивился он и с гордостью продолжил. — Я — самое главное лицо в нашем государстве!
— Это вторичное, — начал расставлять акценты я, — а первичное — ты — человек.
Он долго сомневался, задавать ли ему следующий естественный вопрос, но, наконец, успокоенный моим поведением и явно дружелюбным тоном, решился:
— А ты — человек?
Он испугался собственной дерзости, вспомнив ту боль, которую я с такой легкостью причинил ему недавно, поэтому задав свой вопрос испуганно и как-то весь сжавшись, будто перед ответным ударом, взглянул на меня.
— Частично — человек, — ответил я, — но лишь частично… — и посмотрел долгим взглядом на потолок. Из его мыслей я заключил, что он понял меня правильно — я намекал на свою связь со сверхъестественными силами.
Собеседник увидел, что наказывать его не будут, потому что не за что: ведь он задал естественный вопрос и получил на него ответ, — и поэтому он столь же логично попросил у меня подтверждения моих слов:
— А у тебя есть доказательства? — уже не так испуганно и с исключительным интересом спросил он.
— Да, — однозначно ответил я. — Но какие бы доказательства я не предъявил бы тебе, ты, как разумный человек, всегда сможешь найти им какие-нибудь правдоподобные объяснения из повседневной жизни. Получается, что я буду раз за разом предъявлять тебе доказательства, а ты будешь «пробовать их на вкус»?! Весело, но правила игры устанавливаю я, поэтому доказательством будет следующее — сегодня ты умрешь.
— Как же так?! — глава государства достаточно сильно испугался, но, надо отдать ему должное, не потерял способности рассуждать логически. — Какое же это доказательство — если я умру, что маловероятно, то кому ты будешь доказывать свое, — тут он посмотрел на потолок, — происхождение?!
Никаких доказательств я, конечно же, предъявлять ему не собирался — незачем унижаться перед обычным человеком; при всем при том я почти исчерпал свои возможности по управлению его психикой, поэтому от дальнейшего убеждения отказался и предоставил разговор самому себе — будь что будет: скажет — не скажет… — как получится:
— Либо ты веришь мне, и тогда говоришь со мной, либо не веришь, и тогда умираешь.
Собеседник надолго задумался. Я снова постарался направить его ощущения так, чтобы он поверил мне, все время разговорной паузы гася возникающие в процессе его мышления негативные эмоции.
— Ты такой же человек, как и все, — признайся в этом, и тогда я поверю тебе, — произнес, наконец, он.
— Конечно, такой же! А какой же еще?! — засмеялся я. — Я пошутил, но пошутил так, чтобы помочь тебе преодолеть предрассудки, — так тебе будет гораздо проще выдавать государственную тайну, предполагая, что я как-то связан с небесными силами.
— А ты уже обо всем подумал! — восхитился он. — А то я сначала даже частично поверил тебе, ведь ты так убедительно смотрел на потолок! — засмеялся и мой собеседник тоже, хотя в душе он все-таки чувствовал, что со мной не все так просто и однозначно: все-таки я его каким-то образом ударил в мозг, и причем ударил два раза! Поразмыслив еще немного, глава государства принял наилучшее решение: я — человек, но из моих ежовых рукавиц ему, похоже, не выбраться, поэтому пора прекращать упираться, чтобы не сделать себе еще хуже:
— Хорошо, я расскажу тебе, но обещай никому больше не говорить об этом, а еще лучше — поклянись.
— Еще чего! — ответил я; похоже на то, что я выиграл, но я не собираюсь ограничивать свое будущее, поэтому и пояснил. — Клятва для меня — не мелочь: я не нарушу своего обещания, и поэтому не желаю ограничивать себя в использовании полученной от тебя информации.
— С тобой невозможно иметь дело… — глава государства махнул на все рукой — будь что будет: он уже уступил один раз, признав что война предстоит, почему бы ему не уступить и второй? — Ладно, будь по-твоему, — согласился он. — Но мне нужно будет подготовиться к столь серьезному разговору, поэтому подожди немного, и в свое время тебя вызовут ко мне.
Мы встали, попрощались, и я собрался уходить.
— Погоди, — крикнул он мне вслед, — а ты не боишься того, что тебе придется слишком долго ждать?
— Нет, — улыбнулся я, — ибо, когда истощиться мое терпение, я устрою тебе долгую мучительную жизнь, и ты захочешь в ад, потому что там тебе будет лучше, чем здесь!
По-моему мнению, я напугал его достаточно сильно, чтобы он не тянул резину, поэтому я со спокойной душой вышел из кабинета.
Через несколько дней мы снова встретились. Он ждал меня в парке, который раскинулся возле его резиденции, — кроме нас здесь не было никого. Мы разговаривали с ним, а вокруг нас возвышались деревья. Он решился высказать мне все — я видел это по его глазам и то же самое читал в его душе. Итак, предварительный обмен любезностями закончился, и мой собеседник принялся говорить, а я молча слушал его, боясь помешать ему, боясь сбить его с мысли.
— Ради тебя я нарушаю все законы, — начал он, — но ты необыкновенный человек, поэтому, как мне кажется, я поступаю правильно. Ты спрашивал меня о предстоящей войне, но чтобы ответить тебе и чтобы ты правильно понял меня, нам придется вспомнить историю.
Дело в том, что грядущая война будет чрезвычайно кровопролитной, — даже более кровопролитной, чем Марсианская война; а она, в свою очередь, напрямую связана с событиями, происходившими в далеком ХХ веке.
До ХХ века люди воевали как обычно — против вражеских армий, захватывали территории соседей и при этом, как само собой разумеющееся, происходила гибель определенной части (но не всего!) мирного населения. Все войны имели своей главной целью захват территории или же какие-нибудь другие экономические выгоды — если бы этих целей можно было бы добиться мирным путем, то никто не воевал бы!
В ХХ веке наряду с обычными войнами впервые в истории человечества была создана специальная отрасль промышленности, основной задачей которой было уничтожение людей. Освенцим — страшный символ той технологии. Если, к примеру, гильотина или же виселица тоже являются символами технологии лишения человека жизни, то попадет ли человек на виселицу, по большому счету, зависит от поведения самого человека: будет ли данный человек существовать или же нет, в каждом конкретном случае зависит именно от поведения самого человека, а не от того, каков он есть, — и это является принципиальным отличием от Освенцима. В обычном обществе место человека в тюрьме ли, в больнице ли, или же среди обычных людей зависит от поведения самого человека: преступник, к примеру, не родился вором или бандитом, а родился человеком, и судят его за поступки, которые он совершил; в дальнейшем, исполнив судебное решение (к примеру, отсидев свой срок в тюрьме), с точки зрения общества преступник становится бывшим преступником, а следовательно, обычным гражданином. Таким образом, в основном, люди не наказывают друг друга самым жестоким способом — смертью — только за то, что кто-то такой, а не другой, — естественно, существуют и исключения, но они лишь подтверждают правило: в обычном современном обществе в мирное время по национальным или же расовым отличиям государство систематически никого не лишает жизни.
Мы не рассматриваем войну, когда вполне возможны и вероятны убийства без суда и следствия, а только лишь согласно пониманию солдатами обстановки — тогда возможно все, ибо понимание окружающей действительности и осознание себя в ней зависит от культурного уровня, обычаев, степени усталости и определенных случайных событий, произошедших в жизни каждого индивидуума (вроде гибели друга или плохих новостей из дома), а значит, поведение отдельных солдат на войне не может служить мерилом отношения всего общества в целом. К примеру, если военные расстреляли кого-либо другой, не своей национальности, то это отнюдь не означает того, что несчастного убили из-за его национальной принадлежности, хотя возможно и такое;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80


А-П

П-Я