https://wodolei.ru/catalog/mebel/komplekty/ 

новые научные статьи: пассионарно-этническое описание русских и других народов мира,   действующие идеологии России, Украины, США и ЕС,   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн  
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


OCR Денис и Альдебаран
«»: ; ;
ISBN
Оригинал: harold Robbins, “The Storyletter”
Аннотация

Гарольд Роббинс
Сочинитель
Пролог
Страх — предвестник боли. Он приходит первым. Ты смотришь в зеркало заднего вида, затем в боковое. Едешь по шоссе Сан-Диего со скоростью тридцать миль в час, в своем ряду, направляясь к Вилширскому повороту. Все в порядке. Вдруг ты видишь длинный грузовик, несущийся бок о бок с тобой. Он подрезает тебя из левого ряда, оттирая к обочине...
— Идиот! — воскликнул я и нажал на тормоза, уступив ему дорогу.
Именно тогда мне и стало страшно — грузовик был все еще рядом со мной. Я еще сильнее надавил на тормоз. От страха у меня похолодело в животе и ком встал в горле. Грузовик надвигался, нависая надо мной как серый доисторический монстр. Чтобы уйти от него, я взял немного правее.
Казалось, он падает на меня, будто при замедленной съемке. Наверное, я закричал от ужаса.
— Ты же убьешь меня, ты, сукин сын!
Грузовик сложился как перочинный нож, и шесть его передних фар на мгновение ослепили меня. Потом страх прошел, сменившись агонией боли, и я снова закричал, когда миллионы фунтов стали рухнули на меня, сбросив во тьму.
Я открыл глаза и увидел флюоресцентные лампы на потолке палаты реанимации. На меня смотрела медсестра.
— Как я сюда попал? — спросил я.
— “Скорая”, — коротко ответила она. — Ваш личный врач уже был здесь. — Она повернулась к одному из докторов. — Он пришел в себя.
Рядом с моей кроватью, окутанной со всех сторон трубочками и проводками, стояли два врача — мужчина и женщина.
Мужчина взглянул на меня и отошел, женщина же продолжала рассматривать какие-то кривые на аппарате.
— Что со мной сделал чертов грузовик? — поинтересовался я.
— У вас перелом бедра, но все могло быть и хуже, — с улыбкой ответила она. — Это не помешает вам работать, ведь это же не правая рука.
Она была молодая и очень хорошенькая, достаточно хорошенькая, чтобы участвовать в телевизионных медицинских программах. Я взглянул на нее.
— О’кей. Итак, я могу писать, — сказал я. — А трахаться?
Она была явно шокирована, но совершенно серьезно ответила:
— С этим у вас будут некоторые трудности. Видите ли, переломы расположены так, что вы не сможете совершать движения, характерные для этого рода деятельности.
Я улыбнулся ей.
— Тогда оральный секс?
Она посмотрела на меня.
— Вы больны.
— Знаю, — ответил я, — но это никак не связано со сломанным бедром.
Успокаивающим жестом она положила ладонь на мою руку.
— Все будет в порядке. Мы собираемся перевезти вас в обычную палату.
Мне это показалось странным — я чувствовал, что пробыл здесь совсем недолго.
— Какой сейчас час?
— Почти десять утра, — ответила она. — Вас привезли сюда около одиннадцати вечера.
— Я так надолго вырубился? — спросил я.
— В общем-то да, — сказала она. — У вас были ужасные боли. Мы накачали вас обезболивающими, чтобы вы смогли пройти осмотр и рентген, потом опять доставили сюда и подключили жизнеобеспечивающие системы и мониторы.
— Что, так плохо? — справился я.
— Не совсем, — ответила она. — Но у нас хорошая репутация — мы обеспечиваем оптимальные условия. Мы не хотим, чтобы пациент даже с незначительными проблемами мог пожаловаться на нас.
— Очень обнадеживает, — саркастически заметил я.
— Вы действительно были вне опасности, — сказала она и покраснела.
Я взглянул на нее снизу вверх.
— Почему вы так в этом уверены?
— Когда мы вкололи вам димедрол, у вас случилась эрекция и вы стали говорить неприличные вещи.
— До какой степени неприличные?
Она рассмеялась.
— Достаточно неприличные. — Она оглянулась, проверяя, нет ли кого-нибудь поблизости. — Как в ваших книгах. Вы просили ласкать, сосать и трахать вас и многое другое, чего бы мне не хотелось произносить вслух.
— А, вот как, — сказал я. — И что же вы сделали?
— Ничего. Просто работала с ортопедистом, устанавливая вытяжение. К тому времени вы заснули и все прошло.
— Не огорчайтесь. Я дам вам еще один шанс, когда буду лежать в палате.
— Я работаю в реанимации, — возразила она. — И не поднимаюсь в палаты.
— Никогда?
— Только иногда, — ответила она, посмотрев на меня. — Дома у меня есть несколько ваших книг. Вы не могли бы их для меня подписать?
— Конечно, но только если вы принесете их в мою палату.
Она не ответила. Я смотрел, как она уступает дорогу двум санитарам, которые подвезли к моей постели каталку. Она снова повернулась ко мне.
— Сейчас мы вас переложим.
Я указал на груз, висящий над моим правым коленом, под лодыжкой.
— Как вы собираетесь сделать это с этой штукой?
— Мы знаем, как, — сказала она. — Просто расслабьтесь и не мешайте нам работать. Мы постараемся, чтобы вам не было слишком больно.
— Не нужно быть такой честной, — сказал я. — Лучше бы вы соврали и вкололи мне еще дозу.
— Не ведите себя, как ребенок, — сказала она, помогая санитарам перенести меня на каталку.
Меня пронзила острая боль, от которой перехватило дыхание.
— Дерьмо!
— Уже все, — сказала она. — Не так уж это было больно.
— Обещания, обещания... — бормотал я.
Склонившись надо мной, она вытерла мое лицо прохладной влажной салфеткой и произнесла:
— Вы в порядке.
— Вы тоже в порядке, — ответил я, когда санитары покатили меня к двери.
Я чувствовал себя идиотом, лежа с задранной кверху ногой, пока они толкали каталку вперед по коридору. Краем глаза я примечал людей, отходящих в сторону, чтобы позволить нам проехать; я был смущен, хотя понимал, что большинство из них не обращает на меня внимания. Это была нормальная больничная жизнь. Я закрыл глаза. Мне не хотелось видеть, как люди пялятся в мою сторону. С меня — достаточно.
Странно, но пощелкивание колесиков каталки напомнило мне стук колес подземки много лет назад. Не знаю, может быть, я задремал. Я всегда дремал в вагоне подземки, стоя спиной к дверям, а толпа давила, толкая меня вперед. Я просыпался, когда люди устремлялись наружу на 47-й улице, и вместе с ними выходил на станцию и наверх, на улицу, ведущую к офису, где работал.
В июле и августе в подземке было настоящее столпотворение. Жара и вонь стояли невыносимые. Я всегда ездил в рубашке, перекинув пиджак и галстук через руку. В то время мне было семнадцать и я работал на множительном аппарате в “Дейли ньюс”. Тот день, когда я встретил ее, выдался особенно жарким.
Толпа плотно притиснула ее ко мне. Она взглянула на меня.
— Вы не могли бы опустить руку? Тогда мне стало бы посвободнее.
Я молча кивнул и осторожно, чтобы не уронить пиджак и галстук, опустил руку. Она с благодарностью улыбнулась, потом повернулась спиной. Поезд тронулся, прибавляя скорость. Я думаю, секунд через тридцать у меня уже начал вставать.
Я чувствовал, как пот стекает по липу на воротник рубашки. Толпа еще сильнее прижала ее ко мне. Ее ягодицы были притиснуты к моему паху. Я попытался думать о чем-нибудь постороннем, но ничего не вышло. Трусы внезапно показались мне ужасно тесными. Я засунул руку в карман штанов и переместил член так, чтобы она не смогла ни о чем догадаться. Я снова посмотрел на нее и слегка приободрился, когда мне показалось, что она ничего не заметила.
Поезд остановился в туннеле между станциями, лампы в вагоне погасли. Девушка взглянула на меня, обернувшись через плечо.
— Вам удобно? — спросила она.
Я кивнул. Я не мог разговаривать. Мне необходимо было отвлечься от своего состояния и сосредоточиться на чем-то отвлеченном.
— Все в порядке, — ответил я.
— Я тебя чувствую — Она улыбнулась мне в мерцающем отблеске фар вагона.
Я посмотрел на нее. Она не казалась рассерженной.
— Извините, — сказал я.
— Ничего страшного, — ответила она. — Ты не поверишь, сколько мужчин занимаются этим в подземке.
Она явно ожидала ответа, но я не знал, что сказать. Она кивнула.
— Ты четвертый на этой неделе. Мне это совсем не нравится — они настоящие свиньи. Но против тебя я не возражаю, с виду ты симпатичный и чистый.
— Спасибо, — выдавил я.
Она посмотрела на меня.
— Ты уже кончил?
Я затряс головой: нет.
— А хочешь? — спросила она.
Я уставился на нее, но прежде, чем я смог ответить, она засунула руку за спину и схватила меня за яйца сквозь ткань брюк. Это решило дело.
В ту же минуту поезд тронулся, лампы зажглись, и мы въехали на станцию. Ноги мои подкосились от оргазма, я уцепился за поручень, чтобы не упасть, ощущая, как от горячей липкой влаги промокают мои трусы.
Потом двери вагона раскрылись, и она, улыбаясь, обернулась ко мне.
— Это было замечательно, — сказала она и вышла.
Все еще вися на поручне, — я смотрел, как она идет по платформе. Я должен был догнать ее, спросить, как зовут, пригласить на свидание, но не мог сделать ни шагу. Тут я почувствовал, что влага уже просочилась сквозь брюки, и прикрылся перекинутым через руку пиджаком.
Когда поезд тронулся, я попытался поймать на себе ее взгляд. Но уже через несколько секунд она пропала из виду, смешавшись с толпой.
“Дерьмо, — подумал я. — В самом деле сглупил. Все было в моих руках, а я упустил удачу. Мне всего лишь нужно было чуть побольше говорить, вместо того, чтобы стоять, как истукан”.
Я прищурился, чтобы взглянуть назад, на станцию, потом моргнул, но когда открыл глаза, то увидел свою ногу, висящую надо мной на вытяжении.
Я огляделся. Вычищенные, вымытые до блеска голубые стены и потолок палаты. Я услышал шаги и, повернув голову, увидел медсестру, подходящую ко мне с влажной салфеткой в руках.
Это была полная женщина лет сорока. Она протянула мне салфетку.
— Вытрите себе интимные места.
— Зачем? — спросил я, беря салфетку.
— У вас была поллюция, пока вы спали, — сказала она. — Но не беспокойтесь. Это совершенно нормально, когда пациенту вводят обезболивающее.
— Я помню только, как меня везли на каталке по коридору.
— Когда вас привезли сюда, вы уже спали.
— Я припоминаю, что каталка напомнила мне подземку, — сказал я. — Как странно.
— Вымойтесь и забудьте об этом, — сказала она. — Вы спали больше трех часов, и ваш доктор может прийти с минуты на минуту.
Меньше чем через пять минут в палату вошел Эд. Он оглядел вытяжное устройство, потом придвинул стул к моей постели.
— Тебе порядком повезло, старина, — сказал он.
— Рад, что ты так считаешь, — саркастически ответил я. — Это чертовски больно.
— Могло быть и хуже. Твои переломы со временем заживут, а я повидал другие, которые усадили бы тебя в инвалидную коляску на всю жизнь.
Я посмотрел на него, впервые увидев бесконечную усталость в его водянисто-голубых, покрасневших от постоянного недосыпания глазах.
— Извини, — сказал я. — Боюсь, я оторвал тебя от дел.
— Все в порядке, — ответил он. — Тебе придется провести некоторое время в бездействии, так что готовься залезть в отложенное на черный день.
— Когда я буду здоров?
— На этот вопрос ответить нелегко. Это происходит постепенно. Стадия первая — ты лежишь в больнице на вытяжении около недели, пока мы не удостоверимся, что все кости встали на место. Потом можешь ехать домой. Ходишь очень осторожно, сначала с каталкой для первых шагов, всегда медленно и понемножку, потом на костылях, по-прежнему много отдыхая в постели. Через месяц мы сделаем еще несколько рентгеновских снимков. Если все будет идти хорошо, разрешим двигаться чуть побольше, но все еще на костылях. Еще через месяц снова сделаем снимки, и к тому времени переломы уже должны будут срастись. Потом будешь ходить потихоньку, с одним костылем или палкой еще пару месяцев, пока мы не убедимся, что сустав в полном порядке. А потом сможешь вернуться к нормальной жизни.
Я быстро подсчитал.
— Полгода?
— Около того, — сказал он.
— Могу я работать?
— Думаю, да, — ответил он. — Но у тебя будут постоянные боли, так что работать в хорошем темпе не получится.
— Когда боли пройдут?
— Если по десятичной шкале принять ту боль, что есть сейчас, за десять, через три месяца она опустится примерно до отметки “пять”, а когда ты будешь полностью здоров, она понизится до двух или одного, но тебе нужно будет привыкать жить с ней. По-настоящему она мешать тебе не будет.
Я взглянул на него. Было кое-что, что я в нем уважал, — он говорил правду. Никаких пустых обещаний.
— Все мое расписание летит к черту, — сказал я. — В эти выходные я должен был сдавать сценарий для телесериала, через неделю — статью в английскую газету. Потом я собирался приняться за новую книгу и через три месяца закончить ее первую часть.
— Боюсь, ты не сможешь придерживаться своего расписания, — серьезно сказал Эд. — Но о чем тебе беспокоиться? Твоя последняя книга все еще в списке бестселлеров и продержалась там больше года.
— И за это время я успел истратить все деньги, которые за нее получил. Мне нужно поддерживать в рабочем состоянии большой механизм.
Он секунду помолчал, потом кивнул.
— Думаю, ты прав. Имея дома здесь, на Беверли-Хиллз, на Ривьере во Франции, виллу и яхту и зимний домик в Акапулько, как тебе это удается?
— Так же, как и тебе, — ответил я. — Работаю.
— Ты еще и выбрасываешь кучу денег на выпивку, вечеринки, наркотики и девочек. Слегка урежь эти расходы, и ты здорово сэкономишь.
— То же самое говорит мне и Пол, мой юрист. Вы оба не понимаете, что это — как глазурь на торте, которая не дает ему развалиться и придает смысл всему остальному. Просто класть деньги в банк не доставляет мне никакой радости. По крайней мере, я трачу свои деньги на стиль жизни, который приносит мне удовольствие.
— Но тебе приходится все время работать.
— Да? А тебе?
— Да, — сказал он. — Но о тебе люди думают иначе.
Я рассмеялся.
— Они думают о моих книгах, и это заставляет их считать, что мои книги и я — одно и то же.
— Ты хочешь сказать, что всегда так работал? Даже когда начинал?
— Всегда, — ответил я. — Может быть, даже больше.
Часть первая
1942
1
— Джо! — Голос матери слабым эхом достиг его спальни. Он медленно перевернулся и взглянул на будильник. Было одиннадцать утра. Он повернулся обратно и закрыл голову подушкой.
На этот раз голос матери прозвучал громче. Он выглянул из-под подушки. Дверь в его комнату была открыта, и двоюродная сестра Мотти стояла в коридоре рядом с дверным проемом. Он уставился на нее.
— Какого черта ты здесь делаешь?
— Ты нужен своей маме, — сказала она.
— Я слышал, — резко ответил он. — Я еще не выспался.
— Тебе лучше встать, — сказала Мотти — Это важно.
— Подождите еще полчасика, — сказал он, снова ныряя головой под подушку.
Через секунду он почувствовал, что с него срывают одеяло.
— Что, черт тебя дери, ты делаешь? — взорвался он, прикрываясь руками.
Мотти засмеялась.
— Ты опять дрочил.
— Нет, — сердито ответил он, садясь на постели.
— Дерьмо трепливое, — сказала она — Я же вижу пятна на простыне.
Он взглянул на простыню.
— Это во сне.
— Угу, — саркастически сказала она. — Ты всегда так говоришь. Мне лучше знать. Я ведь знаю тебя с тех пор, как ты был совсем малышом.
— Когда ты успела стать таким специалистом? — поинтересовался он. — Ты же ненамного старше меня.
— Мне уже двадцать пять, — ответила она почти высокомерно. — Это вполне достаточно. Я помню еще то время, когда я купала тебя, ты был практически еще младенцем.
— И все это время ты играла моим членом, — сказал он.
— Неправда! — возмутилась она.
Он убрал руки.
— У меня стоит, — сказал он. — Не хотела бы ты опять меня искупать?
— Свинья! — огрызнулась она. — У тебя извращенный ум. Я читала рассказы, которые ты пишешь для этих журналов. Сомнительные эротические рассказы, сомнительные детективные рассказы, сомнительные приключенческие рассказы.
Он взглянул на нее.
— Тебя никто не заставлял их читать.
— Мне было интересно узнать, чем ты занимаешься.
— Они зацепили тебя?
— Они отвратительны, — сказала она. — Если тебе хочется называть себя писателем, почему ты не пишешь для каких-нибудь приличных журналов? “Сетердей ивнинг пост”, “Коллиерз”, “Ледиз хоумджорнал”.
— Я пытался, — ответил он. — Я не могу писать в их стиле. — Он секунду помолчал. — Но все не так уж плохо Я получаю за свои рассказы пятьдесят долларов в неделю.
— Это не так уж много, — сказала она — Я зарабатываю тридцать пять в неделю за то, что пишу рекламные образцы.
— Я бы не назвал это “писанием”, — сказал он. — Кроме того, ты еще стоишь в магазине за стойкой.
Проигнорировав это замечание, она направилась к двери.
— Лучше бы тебе спуститься, — сказала она. — Твоя мама расстроена.
Прежде чем вылезти из кровати, он переждал, пока не услышал, как она спускается по лестнице, ведущей в нижний холл. Он выпрямился перед широко раскрытым окном и глубоко вздохнул. Уже наступил октябрь, но воздух был по-прежнему теплым и влажным. Казалось, лето никогда не уйдет. Он перевесился через подоконник и посмотрел вниз, на узкий проезд, разделявший их дом и соседний. Он увидел Мотти, выходящую из боковой двери.
— Ты, похоже, опоздаешь на работу, — прокричал он.
— Сегодня четверг. Магазин по четвергам открывается позже. — Она посмотрела — вверх, на него. — Ты сегодня работаешь допоздна?
— Нет, — сказал он.
— Может, зайдешь за мной в магазин? Мне не хочется возвращаться одной. Вечером это кошмарный район.
— Я тебе позвоню, — ответил он. — Я постараюсь.
— О’кей, — сказала она и пошла по проезду по направлению к улице.
Он повернулся лицом к комнате. Мотти вообще-то классная девчонка, несмотря на то, что иногда бывает настоящей язвой. Она жила с ними с тех пор, как ей исполнилось десять. Ее мать и отец погибли в автокатастрофе. И теперь его мать была ее единственной родственницей.
Он окинул комнату взглядом. Кровать брата все еще стояла у противоположной стены, как будто его ожидали в любой день. Стивен был на семь лет старше и учился на третьем курсе Высшей медицинской школы в Оклахоме, а домой приезжал только на две недели в году, на каникулы. Иногда он сомневался, что Стивен действительно его брат. Стивен был всегда серьезен, всегда занимался и с детства знал, что хочет стать врачом. Он обычно дразнил Стивена тем, что тот хочет стать врачом для того, чтобы Мотти перед ним раздевалась, а он осматривал ее. Но у Стивена не было чувства юмора. Он никогда не смеялся.
Джо вытащил сигарету из пачки, лежавшей на столике, зажег ее и затянулся. Вкус не был, строго говоря, потрясающим. На самом деле он предпочитал “Лаки”, но они стоили дороже, чем “Твенти Грандз”, которые он курил сейчас. Он затушил сигарету, не докурив до конца, и осторожно положил ее в пепельницу, так, чтобы можно было докурить позже. Он надел халат и вышел в коридор, пройдя мимо комнаты родителей в ванную.
Когда он вошел в кухню, мать стояла к нему спиной. Она не повернулась к нему. Продолжая чистить морковку над раковиной, она сказала, обернувшись через плечо:
— Ты будешь завтракать?
— Нет, спасибо, мама, — сказал он. — Только чашку кофе, пожалуйста.
Она все еще не повернулась к нему лицом.
— Тебе вредно пить кофе на голодный желудок.
— Я не хочу есть, — ответил он, усаживаясь за кухонный стол и крутя окурок между пальцами, пока горелый конец сигареты не отвалился.
Ставя перед ним кофе, мать заметила сигарету.
— Сигареты для тебя — самое худшее, — сказала она. — Ты перестанешь расти.
Он рассмеялся.
— Мама, во мне уже пять футов десять дюймов Сомневаюсь, что я еще вырасту.
— Ты уже видел письмо? — внезапно спросила она.
Он поставил обратно на стол чашку с кофе, так и не отхлебнув.
— Какое письмо?
Оно лежало на кухонном столе. Она пододвинула письмо к Джо. Конверт выглядел официальным. Он был уже вскрыт. Джо взял письмо, действительно оказавшееся официальным, — оно пришло из его призывного пункта. Он быстро достал письмо из конверта. Ему было вполне достаточно увидеть первую строчку: “Здравствуйте”.
— Черт! — вырвалось у него, и он посмотрел на мать.
Она уже плакала.
— Перестань, мама, — сказал он. — Все-таки это еще не конец света.
— Один-А, — сказала она, — они хотят, чтобы в течение трех недель ты пришел в Главный центральный пункт для прохождения медицинской комиссии.
— Это еще ничего не значит, — возразил он. — Я — один-А уже больше года. Кроме того, в газетах пишут, что только сорок процентов призывников проходят комиссию. Я могу не пройти.
— Тебе для этого должно очень повезти, — шмыгая носом, сказала она.
Он засмеялся.
— Я уверен, что мы сможем что-то сделать. Папа — очень близкий друг Эйба Старка. И есть еще кое-кто, с кем мы могли бы поговорить. — Он не хотел говорить при ней, что папа в прекрасных отношениях с ребятами из Браунсвилля. Она и сама это знала, но никогда не упоминала об этом. Она даже не хотела допустить, что ее муж занимается не только своим птичьим рынком на Питкин-авеню, но еще и берет деньги под проценты.
— На призывные пункты никто не может повлиять, — сказала она — У тебя действительно должно быть что-то не в порядке.
— Может быть, они обнаружат у меня триппер.
Она посмотрела на него.
— У тебя он в самом деле есть? — Она не знала, нужно ли ей обрадоваться или рассердиться.
— Нет, — сказал он.
— Что произошло с твоей работой в “Дейли ньюс”? — спросила она. — Газетчиков не призывают. Ты не должен был уходить оттуда.
— Я оттуда не уходил, — сказал он, — я тысячу раз тебе говорил, что они меня выставили. Они не хотят, чтобы у них работал кто-нибудь разряда один-А, потому что не могут зависеть от неопределенной ситуации: может быть, человек будет работать у них постоянно, а может быть, и нет.
— Эта твоя девушка, она же там пишет. Она могла бы как-нибудь помочь тебе.
Он промолчал. Он никак не мог сказать ей, что его выставили именно из-за того, что он трахал Китти. Он зажег окурок, выпустил дым, потом поднес чашку с кофе к губам.
— По крайней мере, тебе не нужно беспокоиться о Стивене, мама, — сказал он. — Его не будут трогать еще четыре года.
— Тебя бы тоже не трогали, — сказала она, — если бы ты тогда устроился в магазин к дяде Иззи.
— Тогда еще не было войны, — ответил он. — Кроме того, ты же знаешь, что я не могу заниматься такой работой. Я писатель.
— Ты должен был пойти в Городской колледж, — сказала она. — Может быть, ты получил бы отсрочку.
— Может быть, — ответил он. — Но я не сдал вступительные экзамены.
— Вся беда в том, что ты никогда ни к чему не относился серьезно, — сказала она, — только шатался с разными шлюшками.
— Продолжай, мама, — сказал он. — Теперь ты скажешь, что я должен был жениться.
— Для отсрочки, — сказала мать. — Я бы не жаловалась, даже если бы ты женился на одной из этих шлюх.
— И что бы я выиграл в таком случае?
— Три-А, — сказала она, — а если бы был ребенок, может, и больше.
Он покачал головой.
— Поздно сокрушаться.. Я уже не сделал ни одной из этих вещей, так что давай о них забудем.
Она посмотрела на него, и у нее снова потекли слезы.
— Я говорила с твоим отцом. Он хочет, чтобы ты зашел к нему на работу и побеседовал с ним.
— О’кей, — сказал он и улыбнулся. — Может, мне поспать три-четыре ночки на птичьем рынке, прежде чем идти в Главный центральный. Может быть, на мне будет кишеть столько куриных блох, что меня сразу же выкинут вон.
— Не делай посмешище из своего отца, — сказала она.
Он промолчал. Она заставила отца построить душ в гараже, где тот оставлял свою рабочую одежду и мылся перед тем, как идти домой.
Она пошла обратно к раковине.
— Иди наверх и оденься, — сказала она. — Я все-таки накормлю тебя завтраком перед тем, как ты уйдешь.
* * *
Он медленно пробирался сквозь толпу на Питкин-авеню. Заглянув в окна ресторанчика “Литл Ориентал”, он мог видеть, что все столики уже заняты и целая очередь ожидает, когда освободится место. Через дорогу перевешивали рекламу дневных сеансов кинотеатра “Лоевз Питкин”; теперь до шести часов вечера вход будет стоить всего двадцать пять центов. Его не интересовали двойные сеансы, объявленные в рекламе. Ему больше нравилось, когда там представляли фильм и сценическое шоу. Тогда выступали великие мастера — Дик Пауэлл, Оззи Нелсон, и все было просто чудесно. Были и другие, но сейчас все они уехали сниматься в Голливуд.
Он прошел еще четыре квартала. Здесь уже не было дорогих магазинов; а те, что были, — проще и хуже оформлены. Даже у Розенкранца не продавали такой пиццы, как у Вулверта, а расстояние между ними только пять улиц.
Он свернул в переулок, где находился птичий рынок его отца и занимал довольно большую территорию, полностью обнесенную проволочной изгородью. В углу площадки помещалось маленькое строение площадью примерно в двадцать квадратных футов, затем, за зданием, проволочная изгородь продолжалась, а в ее середине находились широкие ворота, позволявшие заезжать грузовикам, привозившим птицу из-за города. В дальнем конце площадки был длинный навес, под которым в узких клетках беспорядочно бегали цыплята и прочие птицы, добавляя к уличному шуму свое кудахтанье и пронзительные крики. Джо еще не перешел на противоположную сторону улицы и теперь смотрел на большую вывеску, занимавшую целую сторону изгороди.
ФИЛ КРОНОВИТЗ — АЛЬБЕРТ ПАВОНЕ ЖИВЫЕ ЦЫПЛЯТА БЕРИТЕ КОШЕР
Находится под наблюдением раввина.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
Загрузка...
научные статьи:   закон пассионарности и закон завоевания этносазакон о последствиях любой катастрофы,   идеальная школа,   сколько стоит доллар,   доступно о деньгах  


загрузка...

А-П

П-Я