https://wodolei.ru/catalog/dushevie_ugly/deshevie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Александр Андреевич Баранов — главный правитель шелиховской компании. Отличнейший человек, сильный и мужественный, а главное, умный. Любит мореходов, ибо понимает, что на них основано благополучие компании. Жалованье вам будут платить двойное против казны.
Губернатор был рад видеть новых людей. Он подробно расспрашивал о порядках в Англии и о том, что они видели в Петербурге, а сам рассказывал об американских делах.
— Время не терпит, — горячился губернатор. — На Аляске могут объявиться новые хозяева. Я писал в коммерц-коллегию о своих соображениях и надеюсь, что скоро должен последовать надлежащий акт. На Аляске, господа, каждый русский, преданный интересам родины, может сделать много полезного… В прошлом году я был почтен собственноручным письмом императора Павла, господа! Он весьма похвально отозвался о моих скромных трудах. Письмо небольшое, послушайте.
Мореходы с готовностью согласились.
— Я вас познакомлю, господа, — продолжал губернатор, выслушав комплименты мореходов, — с госпожой Натальей Алексеевной Шелиховой. Весьма примечательная дама и ваша теперешняя хозяйка. Вместе со своим мужем она отважилась на опасное путешествие по американским островам. Больше трех лет ей пришлось переносить великие невзгоды… И Григория Ивановича Шелихова грех не помянуть. Он был не только удачливый купец, но и крупный политик. Скажу больше, он был прозорливым государственным деятелем. — Губернатор вынул из кармана берестяную тавлинку и с наслаждением втянул в ноздри мясистого носа добрую понюшку табака. — Встарь на Москве табачникам, таким, как я, носы резали, — прочихавшись, утерев нос синим платком, усмехнулся губернатор. — Итак, господа, желаю вам успеха в дальних странствованиях, а я вам, усмотря полезное, помогать буду.
Следующий день был воскресенье 12 декабря. В губернаторском доме торжественно отмечалось рождение великого князя Александра Павловича. Чиновники вились в мундирах темно-зеленого цвета с белыми суконными воротничками и обшлагами. Медные пуговицы с губернским гербом — зверь «бабра» с соболем в зубах. Женщины в нарядных дорогих платьях, изрядно нарумяненные и набеленные.
После обильного ужина с застольными речами и здравницами в честь великого князя начались увеселения: песни и танцы.
Мореходы впервые увидели иркутский танец «восьмерку». Восемь пар танцующих встали в круг и под бодрящую музыку принялись выделывать замысловатые повороты и фигуры. Начинала первая пара, за ней по порядку все остальные. К танцу присоединялись все новые и новые пары, и казалось, веселью не будет конца и края. Танец «восьмерка» очень продолжительный, и все танцующие взмокли от пота и едва держались на ногах.
После танцев хор любителей народного пения порадовал гостей губернатора новой песней:
Не кручинься, не печалься,
Удалая голова.
Все на этом белом свете
Пустяки и трын-трава.
Жизни горькой, жизни сладкой
Дни, недели и года
Протекают, пробегают,
Как проточная вода.
Счастье, радость,
Грусть, невзгода
Быстрым вихрем пролетят… —
заливался хор. Все собравшиеся в парадной зале стали подпевать и притопывать в такт.
Вечер в губернаторском доме закончился далеко за полночь. Гости разъезжались на тройках, парах, а кто и четвериком. Мороз стоял крепкий. Потрескивали бревенчатые домишки.
До закрытия зимней иркутской ярмарки осталось два дня. В понедельник совершились последние сделки, а на улицах все еще царило оживление.
Утром мальчишка-посыльный принес мореходам приглашение от Натальи Алексеевны Шелиховой отобедать у нее дома.
В полдень следующего дня Круковы и Скавронин, тепло одевшись, вышли на улицу. Под ногами приятно поскрипывал снег. Воздух был тих и приятен, из труб деревянных домов тянулись вверх, в голубое небо, сизые дымки. По дороге часто встречались сани и возки, приспособленные для дальних зимних поездок. Теплый лошадиный навоз, оставленный на снегу, дружно расклевывали воробьи…
На вид Иркутск был обычным русским городом, живущим по законам и порядкам Российской империи. Трезвонили колокола в церквах, лаяли у ворот злые собаки. На каждой улице шла торговля в больших и малых купеческих лавках.
Но если копнуть поглубже, сколько людского горя и горьких слез можно бы увидеть почти под каждой крышей!
Губернатор Иркутска был всесильным вельможей и руководствовался в своей деятельности произволом вместо закона. За подкуп, за взятку можно было выиграть любое дело, черное представить белым. Советники губернского правления — губернский прокурор, председатель суда, губернский архитектор и землемер — и остальные чиновники более низкого ранга творили все, что хотели, и покрывали друг друга. Все их помыслы были направлены к тому, чтобы разбогатеть, обдирая ремесленников, крестьян, купцов и даже воров и бродяг.
Недаром по России ходило кем-то сочиненное злое четверостишие:
Всякую добычу надо разделить,
Себя не обидеть, других не забыть.
Кто так жить умеет, с голоду не помрет,
А сухая ложка всегда рот дерет.
На самом верху стоял губернатор, ставленник императора, доверенный человек. Трудно, очень трудно найти правду в отдаленном городе Иркутске, если под Москвой и под самым Петербургом на глазах у царя происходили возмутительные события…
Навстречу мореходам, поднимая снежную пыль, пронеслись, звеня бубенцами, три тройки. Лошади украшены лентами и лисьими хвостами. Ямщики в овчинных шубах, крытых синим сукном.
Круков увидел на первой тройке двух черноволосых людей с покрасневшими лицами. Они были без шапок и что-то кричали, размахивая руками; их черные волосы развевались, как гривы.
— Кто эти люди? — спросил он у прохожего.
— Новокрещеные с Алеутских островов. Его величество император Павел изволили в Петербурге принять сих новокрещеных и беседовать с ними. Из рук императора алеуты получили подарки. Иркутское купечество зазывает их в гости… И дня трезвыми не были. Купцов-то, гильдейцев, полтыщи в Иркутске, и каждый за честь почитает царских гостей принять…
— Как зовут их, знаете?
— Как не знать! Весь город знает. Одного Николаем Луканиным кличут, а другой — Никифор Свиньин.
У крепко сбитого особняка под железной крышей, окрашенной в зеленый цвет, мореходы остановились.
Дом был большой, на десяток горниц. В двух горницах была контора, в остальных жила вдова Шелихова и ее старшая дочь Авдотья, недаво вышедшая замуж за купца и компаньона Михаила Матвеевича Булдакова.
Наталья Алексеевна познакомила мореходов со всем своим семейством. Крукову понравился Булдаков, тяжеловатый на вид, но с добрыми и веселыми глазами. Он был в темно-зеленом бархатном халате на манер старинной боярской шубы, опушенной соболями.
Мореходы вкусно пообедали. Обед был постный. Рыба подавалась к столу во всех видах.
— Господа, — сказала Наталья Алексеевна, когда обед был закончен и гости собирались играть в карты. — Вам, мореходам, предстоят великие и славные дела. Вы должны воедино соединить далеко расположенные части Русской Америки. Сегодня это наша беда. Судите сами… От нашей главной конторы в Иркутске только до Якутска 2583 версты, до Кяхты, где идет основная торговля компании, 523 версты, до Охотска 3602, до Камчатки 7022 версты и до Кадьяка ровно 10 тысяч верст.
— Целая империя, — поддакнул Круков.
— Если вы сумеете быстрее перевозить грузы, а главное, не топить корабли или, скажем, топить не так часто, как это делают теперь, вы дадите возможность компании обратить свои капиталы на другие нужды колонии. Сейчас время насаждать. Время исторгать сажденное еще не пришло. Как жаль, что умер Григорий Иванович. Он мог бы все вам рассказать лучше меня…
— Вы замечательно все сказали, Наталья Алексеевна, понятнее, чем иной адмирал, — вступился Павел Скавронин.
Епископ Иоасаф в ожидании летнего пути в Охотск жил в просторном доме иркутского владыки. Глава православной миссии прибыл в Иркутск из далеких американских владений и в ноябре с поспешностью был посвящен в епископы.
Сегодня у владыки банный день. Утром хлебник Кирилл пек ржаной хлеб, и русская печь, занимавшая половину поварни, жарко прокалилась. Владыка любил париться в русской печи и считал, что лучшей бани не придумаешь. Однако архиепископ был стар и первого печного жара не выносил. Первым полез в печь новопосвященный Иоасаф, человек совсем молодой и здоровый.
С тех пор как отец Иоасаф забрался на солому, устилавшую под русской печи, прошло довольно времени. Хлебник стал думать, не случилось ли чего с епископом. В такой жаркой бане редко кто мог выдержать и четверть часа.
Но вот заслонка с грохотом упала, из устья вырвался пар, и отец Иоасаф стал медленно выползать из печи. Огромное тело его с прилипшими березовыми листьями было багровым, волосы поднялись. Пекарь распахнул дверь во двор, и епископ с ревом устремился как был, наг и бос, на морозный воздух. Усевшись в сугроб, он стал натираться снегом.
После бани пропотевшие и умиротворенные святые отцы сидели в столовой за круглым столом из душистого кедрового дерева и пили крепкий чай с медом и целебной брусничной настойкой.
— Вчера, отец Иоасаф, из Петербурга от преосвященного митрополита получено конфиденциальное письмо, — сказал владыка после четвертой чашки. — Касательно американской миссии… — Он положил в рот ложку меда и сощурил глазки. — Милостивейший император Павел не изволил прислушаться к речам его высокопреосвященства митрополита. Правитель Баранов не будет смещен. Чуешь, отец Иоасаф?
— Великая новость, ваше преосвященство. — Кадьякский епископ произносил слова громко и басовито, точно стрелял из пушки.
— Выходит, так. Придется тебе, отец Иоасаф, покориться и не писать писем с жалобами. Делу не поможешь, а себя подведешь.
Владыка был худ, тщедушен и лыс. Сзади и немного на висках седые локоны падали по плечам. Жидкая бороденка едва прикрывала подбородок.
— Значит, опять жить впроголодь?
— Ты ныне епископ, лицо высокое. Баранов не посмеет тебя обидеть. Да еще и акционер. Пятнадцать акций тебе компаньоны отвалили.
— Он живет с индианкой, язычницей, — не выдержал отец Иоасаф. — Двое детей, погряз в блуде.
— Ему все простили. Пусть Баранов пишет прошение о разводе. Поддержи, говорю наперед. Развод ему дадут, а тебе он будет благодарен. — Иркутский владыка говорил тихим, тонким голоском, но все знали, что ослушаться его нельзя: расправлялся он с ослушниками жестоко.
Отец Иоасаф задумался. Он по-прежнему не мог взять в толк, почему уцелел Баранов. Все его письма с жалобами иркутский владыка переправлял в Петербург преосвященному митрополиту. Отец Иоасаф писал, что Баранов утесняет православную миссию, морит монахов голодом, что он обворовывает компанию, подозрительно якшается с иноземцами и, наконец, допускает французские вольности в колониях. Всего этого вполне достаточно, думал он, чтобы за казенный счет привезти Баранова в Петербург и с пристрастием допрашивать в тайной экспедиции. И все же его не тронули.
— Знамо ли вашему высокопреосвященству, кто отстоял Баранова? — снова загудел отец Иоасаф.
— Как не знать… Статский советник Николай Петрович Резанов, он же обер-прокурор, зятек покойного Григория Шелихова. Тот Резанов, что вашу православную миссию из Петербурга в Иркутск привез. Твой давний знакомый.
Услышанные от архиепископа новости омрачили радость отца Иоасафа. Полученный епископский сан уже не казался ему столь высоким и всесильным…
Разговор святые отцы затянули до позднего вечера.
Мореходы рождество провели невесело. Опять заболел костлявый и высокий Павел Скавронин и через три дня помер. Доктор сказал — горячка, умер от простуды.
Еще через десять дней, встретив Новый год в доме у гостеприимной хозяйки Шелиховой, мореходы выехали в Якутск. Наталья Алексеевна дала им на дорогу несколько мешков замороженных пельменей и десятка с два кругляков из крепких, как камень, мясных щей.
Путешественников никто не торопил, и они могли прожить в Иркутске еще полгода. Но Иван Круков и Федор Карцов, да и Елена Ивановна хотели поскорее добраться до места своего нового местожительства. Им говорили, что раньше конца июня ни одно судно не выйдет из Охотска на Кадьяк, но все напрасно.
До ближайшей пристани на реке Лене дорога была превосходна. Однако по реке до города Олекмы пришлось ехать по торосистому льду, и возки часто ломались. От Олекмы до Якутска везли якутские лошади, непривычные к упряжке в санях, и поэтому ехали медленно. В Якутск мореходы прибыли в начале февраля. Старая деревянная крепость, построенная в прошлом веке, еще стояла, однако стены в некоторых местах обветшали и обвалились. В городе три каменные церкви и казенный каменный дом. Остальные дома деревянные, построенные на старый русский образец. Между деревянными домами торчали якутские юрты.
Лейтенант Федор Карцов и Круковы поселились в гостеприимном доме начальника почты.
Обычно из Якутска в Охотск зимой, по причине глубокого снега, возят только почту. Но мореходы твердо решили ехать, не дожидаясь весны. Но и не торопились. Отдыхали, набирались сил, готовились к зимнему путешествию. Шили меховую одежду, запасали провизию на два месяца.
В середине февраля, распрощавшись с гостеприимными хозяевами, Круковы и Федор Карцов отправились в путь на верховых. Их сопровождали проводники-якуты с вьючными лошадьми.
От Якутска до реки Алдана около четырехсот верст. Дорога шла через якутские улусы, ровными местами, кое-где попадались перелески из березняка и лиственницы. Этот участок дороги проехали без неприятных происшествий и задержек.
Ночевали путники в юртах у якутских старост. Мореходов везде принимали ласково и гостеприимно.
— Пожалуйста, пожалуйста, — встречали старосты на пороге своей юрты и спешили помочь сойти с лошадей, вели в дом, где тотчас разжигали большой огонь.
На стол якуты ставили все, что было в доме. Угощали вареным, жареным и сырым мясом, строганиной из замороженной рыбы или молодым жеребенком.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53


А-П

П-Я