https://wodolei.ru/catalog/mebel/rakoviny_s_tumboy/Akvaton/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Не может быть! — Элизабет задохнулась.
— Ещё как может, — мрачно сказал Уинтон. — После этого визита, когда я поил милорда опием, он выхватил у меня бутылочку и хотел выпить её всю, целиком. Только потому, что он ужасно ослаб, мне удалось вырвать у него бутылочку. Иначе, миледи, сами понимаете, что могло случиться. Честно говоря, не могу его за это осуждать. Малейшее движение — и он начинает испытывать адские мучения.
Элизабет застонала, вспомнив, каким сильным и подвижным был прежде её муж. А какой ловкий наездник!
— Бог мой! Почему ему выпали такие муки? Скажи, какой человек в целом свете заслужил подобные страдания? Уж разве что самый великий грешник или негодяй из негодяев…
— Кромвель, к примеру, — бросил Уинтон.
— Я не позволю своему мужу страдать, — страстно заявила Элизабет. — А врача, наговорившего милорду мерзостей, следовало бы повесить! — Горящий взгляд графини Рейвенволд впился с лицо Уинтона. — Господу удалось воскресить Лазаря из мёртвых. Вот и мы — с божией помощью — поднимем милорда на ноги. — Она схватила тонкую, высохшую руку мужа. — Гэррэт, ты просто обязан поправиться — хотя бы ради ребёнка, которого я ношу под сердцем! Обещаю тебе — ты снова начнёшь ходить. Не сдавайся, Гэррэт, — очень тебя прошу!
Услышав о ребёнке, Уинтон на миг просиял, но потом помрачнел пуще.
— Уж если кому по силам исцелить его лордство — то только вам, миледи. Боюсь, однако, дело вам предстоит непростое, ох, непростое!
— Вся моя жизнь складывалась непросто, Уинтон, — сказала Элизабет, прижимаясь щекой к руке Гэррэта. — Его лордство снова начнёт ходить. Вот увидишь!
Последующие дни показали, что пробудить интерес к жизни у человека, который страдает от адских болей, — тяжкий, подчас непосильный труд.
Благодаря усилиям Элизабет и заботам леди Кэтрин и её дочерей Гэррэт наконец прибавил в весе. И всё же им владели только два чувства: мучительная боль и полнейшая апатия. Ел он мало и просил об одном — принести ему настойку опия.
Он, правда, не знал, что Элизабет по возможности вместо опия даёт ему отвары лечебных и сонных трав, подкрашивая микстуру мелом, чтобы она по цвету не отличалась от любимой настойки Гэррэта.
По мере того как приём опия сокращался, у Гэррэта появилась бессонница, стали дрожать руки, начались сильнейшие мышечные спазмы, а главное — он сделался невероятно раздражителен. Как бы то ни было, Элизабет не хотела, чтобы её муж вечно пребывал в мире грёз, а потому пошла на вынужденные меры — через две недели окончательно запретила давать ему эту настойку. Это, однако, не прошло бесследно, и раздражительность Гэррэта возросла. Временами казалось, что он просто-напросто помешался.
— Прямо не знаю, что и делать, святой отец, — на следующее утро сказала Элизабет священнику. — Тело моего мужа выздоравливает, но постоянные боли и беспомощное состояние калечат его душу.
Священник вздохнул:
— У господа иной взгляд на страдания, нежели у нас, смертных. В Писании сказано, что страдания облагораживают человека. Вспомни, что и сам Христос претерпел наихудшие на свете муки. — Священник помолчал, подыскивая подходящие слова. — Чтобы выковать подкову, я беру заготовку и нагреваю её в горниле добела, чтобы выжечь из металла вредные примеси, ржавчину и шлаки. Потом бью по раскалённому металлу молотом, чтобы придать изделию законченную форму, а после бросаю в холодную воду, чтобы металл обрёл прочность стали. В руках вседержителя мы всё равно что подкова в руках кузнеца. Страдание делает нас чище и лучше, выжигает вредные примеси, которые есть не только в металле, но и в каждом человеке… А потом молот господень перековывает нас в нечто полезное.
— Молот господень? — Элизабет нахмурилась. — Слишком уж сильно он бьёт Гэррэта, а заодно — и всю его семью. Что мы ни перепробовали, чтобы вызвать у него интерес к жизни, отвлечься от своих страданий, ничто не помогает. С каждым днём он все больше отстраняется от нас и замыкается в себе. — Женщина посмотрела на свой огромный живот. — Кажется, он даже не вполне понимает, что скоро станет отцом. Или же не хочет понимать — почему?
— Возможно, потому, что сам беспомощен, как новорождённое дитя. И может остаться беспомощным до конца своих дней.
— Эта мысль мне почему-то не приходила в голову, — призналась Элизабет, устыдившись собственной недогадливости.
— Каждому мужчине — тем более такому сильному и отважному, как его милость граф, — трудно смириться с мыслью, что остаток жизни он проведёт прикованным к постели, находясь в полной зависимости от тех, кто его окружает. — Отец Игнатий помолчал. — Тем не менее, когда мы признаемся перед лицом господа в своей беспомощности, настаёт миг, когда творцу сподручнее изготовить из нас нечто дельное. Хотя я отлично понимаю, отчего его лордство впал в отчаяние, оправдывать его я не стану. Отчаяние одного человека, без сомнения, оказывает разрушительное действие на всех его близких. Надеюсь, он не желает своей семье зла?
— Если он и причиняет нам зло, то делает это без дурного умысла. Свою семью он любит до беспамятства. Правда, в последнее время он стал отваживать от себя всех — даже самых близких и любимых людей. Может быть, вы, святой отец, поговорите с ним? Я, знаете ли, не слишком-то красноречива. Я могу его накормить, вымыть, приготовить лекарства — но не в силах подобрать слова, которые излечили бы его душу.
— Он знает, что я католический священник?
— Не уверена, зато знаю другое — если Гэррэт и узнает правду, он всё равно вас не выдаст.
— Что бы там ни было, я с ним поговорю, — спокойно произнёс отец Игнатий. — Мой долг — приносить облегчение страждущим.
Постепенно визиты священника к больному стали делом привычным, и состояние Гэррэта стало улучшаться. Элизабет была бы не прочь узнать, о чём ежедневно на протяжении трёх часов разговаривали мужчины, но подслушивать у двери посчитала для себя унизительным.
Где-то в середине декабря слуги доложили, что слышали доносившийся из комнаты его лордства смех. Домочадцы Гэррэта пришли к заключению, что визиты Стивена как нельзя лучше сказываются на душевном состоянии больного.
А потом из его комнаты стали доноситься стоны.
Элизабет впервые их услышала за неделю до Рождества, когда шла в свою спальню, чтобы достать из гардеробной тёплую вязаную шаль. Громкий, низкий, протяжный стон был похож на вой раненого зверя.
Элизабет не на шутку перепугалась. Бросилась к комнате Гэррэта — но дверь оказалась заперта изнутри. Поскольку стон не повторился, Элизабет решила, что это был злой дух, перекрестилась, прочитала коротенькую молитву во спасение и забыла об этом.
Слуги зато не были так забывчивы, и скоро верная Гвиннет сообщила хозяйке, что среди домашней челяди Крейтонов распространился слух о странных стонах, которые возобновлялись всякий раз, когда в комнату графа входил Стивен. Оказалось, что в такие дни граф и Стивен не только запираются на ключ, но и затыкают замочную скважину. Таким образом, проследить за тем, что происходило за закрытой дверью, не было никакой возможности. Слухи становились всё более зловещими. Стали даже поговаривать о колдовстве. Элизабет не находила себе места — она опасалась за отца Игнатия.
Она попыталась поговорить со священником, но тот с улыбкой заявил, что Элизабет преувеличивает опасность, и отказался давать объяснения стонам, доносившимся из комнаты Гэррэта.
Разумеется, ни в каком колдовстве Элизабет священника не подозревала, но всё же предложила отцу Игнатию уехать из Чествика — ради его же блага.
К её удивлению, отец Игнатий ответил решительным отказом, а Элизабет не смела больше настаивать.
23.
Чествик, 12 января 1649 года
— Если так пойдёт и дальше, мне на одевание потребуется больше времени, чем сёстрам, — проворчал Гэррэт, но уже без прежней злобы и раздражения. Ему понадобилось полных два часа, чтобы принять ванну, побриться, надеть приличную рубашку и натянуть один чулок. Всё же он решил продолжить одевание, поскольку не хотел предстать перед своей семьёй в ночной сорочке.
— Тише едешь, дальше будешь, милорд, — промолвил Уинтон, осторожно натягивая чулок на другую ногу хозяина. Боль напоминала о себе, и каждое движение давалось Гэррэту с превеликим трудом.
Согнув ноги в коленях, он медленно спустил их с постели и упёрся ступнями в пол. Куда лучше владеть собой и уметь подчинять себе боль, нежели быть её жертвой, в очередной раз напомнил он себе.
— Упражнения очень вам помогли, хозяин, — заметил между тем Уинтон. — Скоро ваше лордство сможет ходить, как прежде.
— Пошла уже вторая неделя с тех пор, как ты повторяешь эту фразу, — пробормотал Гэррэт, осматривая свои отощавшие конечности. И всё-таки ежедневные мучительные упражнения, которыми втайне терзал его Стивен, оказали своё благотворное действие. Теперь Гэррэт мог двигать ногами — пускай и с большим трудом.
— Знаешь, — обратился он к Уинтону, — я, пожалуй, сегодня надену панталоны из синей шерсти.
— Очень хорошо, милорд, — Уинтон направился в гардеробную.
Передохнув, Гэррэт скомандовал:
— А теперь тащи мой шитый золотом колет и сапоги.
— Сапоги? — удивился Уинтон.
— Ну да, а что же ещё! Неужели я буду босой держать речь перед домочадцами?
Последней в комнату вошла жена — Гэррэт так и не смог понять, случайно она опоздала или умышленно.
— Мы ждём тебя, Элизабет. Заходи и садись.
Когда Элизабет села по левую руку от Гэррэта, хозяин Рейвенволда холодно воззрился на сбившихся у дверей слуг.
— Я узнал о сплетнях, которые ходят в этом доме. — В голосе Гэррэта зазвенел металл.
Слуги, чувствуя свою вину, разом опустили глаза. Гэррэт между тем продолжал:
— Запомните вот что: пока господу и королю угодно, я остаюсь полноправным хозяином этого дома и не потерплю впредь подобных гнусностей. Всякий, кто станет сплетничать за моей спиной, будет без всякой жалости выброшен за ворота. Никто из вас не смеет обсуждать дела, которые касаются лично меня, — зарубите это себе на носу!
Все, кто находился в комнате, включая ближайших родственников Гэррэта, замерли, отлично осознавая, что граф шутить не намерен.
Гэррэт перевёл взгляд на Стивена, и лицо его смягчилось.
— Зато слуги, сохранившие преданность мне и моей семье, получат достойное их верной службы вознаграждение. Кстати, я собрал вас здесь и по этой причине. Хочу вам объявить, что с сегодняшнего дня я назначаю Стивена своим личным камердинером. — Гэррэт с минуту помолчал, ожидая, когда присутствующие усвоят эту новость.
— Я хотел вознаградить Стивена за преданную службу ещё и изрядной суммой, но он отказался от золота и попросил разделить деньги поровну между всеми остальными слугами.
Слуги обменялись удивлёнными взглядами, а потом все как один уставились на Стивена.
— Из уважения к Стивену я решил исполнить его просьбу. Таким образом, каждому из вас причитается по пять фунтов.
Ответом Гэррэту послужили радостные восклицания.
Что же, с удовлетворением подумал Гэррэт, Кромвелю не удастся наложить свою лапу на эти двести пятьдесят фунтов.
Вдруг он ощутил такую безмерную усталость, что едва сумел сказать:
— Прошу всех, кроме Стивена и Уинтона, удалиться. Немедленно.
Низко кланяясь Гэррэту в благодарность за щедрый дар, слуги начали расходиться. Леди Кэтрин и её дочери тоже удалились.
Элизабет сидела как ни в чём не бывало. Когда все разошлись, она подошла к Гэррэту. Неуклюже присев рядом с его креслом, Элизабет поцеловала руку мужа.
— Благодарю тебя за Стивена, — медленно проговорила она. — И за ребёнка, которого я ношу под сердцем. И за то, что ты познакомил меня со своей матерью и сёстрами, которые стали для меня родными людьми. — В глазах Элизабет блеснули слёзы. — Но более всего за то, что ты нашёл в себе силы перебороть свой недуг. Знаю, тебе это далось нелегко — сдаться, умереть куда проще. Если бы ты только знал, Гэррэт, как всё это время мне тебя недоставало!
У Гэррэта сжалось сердце. Как и в чём он мог убедить эту женщину, когда сам уже мало что понимал в собственной жизни? Беседы со Стивеном глубоко изменили его внутренне. Ему, Гэррэту, пришлось искать ответы на такие вопросы, которые он прежде никогда не осмелился бы себе задать.
— Элизабет, я совсем не похож на того человека, за которого ты вышла замуж. И мне уже никогда не стать прежним. — Гэррэт сделал попытку высвободить руку из её ладоней, но Элизабет держала его крепко.
— Я тебя не отпущу, Гэррэт, — сказала она. — Ты снова будешь ходить. И ездить верхом, и укачивать на коленях нашего ребёнка. Я видела это во сне.
— Что такое сны? — криво улыбнулся Гэррэт. — Иллюзия, не более того. А у меня, знаешь ли, иллюзий не осталось.
Элизабет удивлённо выгнула бровь.
— Господи, до чего же тебе нравится страдать! — В её глазах мелькнул озорной огонёк. Она намеренно употребляла в своей речи фразы, которые в недавнем прошлом любил повторять ей в назидание Гэррэт. — А я не в силах помочь человеку, который вечно лелеет свою скорбь.
Элизабет повернулась к Стивену.
— Помогите мне встать на ноги. Что-то я не ко времени разговорилась. Видно же, что милорду не терпится лечь в постель.
— Да, прошу вас, мадам, уходите. Пора, — не сказал, а простонал Гэррэт, поражённый в самое сердце прозвучавшей в её голосе иронией.
— Вот как? Уходить? И не подумаю.
— Что такое? — не на шутку удивился Гэррэт.
— Поскольку ты стал поправляться, я решила снова поселиться в этих покоях. Я сказала Гвиннет, чтобы она перенесла сюда мои вещи. — Элизабет улыбнулась. — Мне надоело спать в одиночестве, Гэррэт. Хотя я сейчас сильно раздалась, твоя кровать достаточно широка, чтобы вместить нас обоих. Если ты пообещаешь не толкаться во сне, то и я не буду тебя толкать.
Она вошла в гардеробную и захлопнула за собой дверь. Подумать только, до чего изменилась Бесс! Сколько в ней иронии, сарказма — в самом деле, уж не насмехается ли она над ним? А теперь ещё эта странная идея — спать с ним в одной постели…
— Ради всего святого, — обратился Гэррэт к Уинтону и Стивену, старательно делавшим вид, что ничего особенного не происходит, — положите меня в постель и разденьте.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26


А-П

П-Я