https://wodolei.ru/catalog/accessories/komplekt/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

 – Много и темного в этой истории: хотя бы исчезновение, например, Вячеслава Тураева. Куда он делся? А между тем ведь не адмирал же украл его, потому уже, что он был в это время при смерти.
– Кажется, я обидела вас? Право, это мне неприятно, потому что я не имела, клянусь, ни малейшего злого умысла, – оправдывалась г-жа Морель. – Что касается исчезновения Вячеслава, то я убеждена, что он был убит. Петр Петрович говорил в то время, что зять его поехал в Харьков получать большую сумму денег; вероятно, на обратном пути его ограбили, убили и похоронили, а преступление так и осталось не открытым. Но если адмирал ни при чем в смерти Тураева, – и она громко рассмеялась, – то он очень виновен в дурной славе Горок и, особенно, прелестной дачи на острове, которую он ужасным образом опорочил своими россказнями. Вот уже более трех недель как живу я там и, право, ничего особенного не слышала, не чувствовала и не видела хотя бы кончик чертова хвоста. А чего бы я не дала, чтобы увидеть его! – Она опять засмеялась и продолжала, утирая глаза: – Прислуга удивительно забавна в своем паническом ужасе. Представьте себе, старый Аким только по утрам приходит служить, а вечером непременно уходит обратно и ни за что старый упрямец не останется ночью на острове. Как-то, под вечер, слышу я собачий вой в кустах, зову Акима и велю ему прогнать собаку, которую, вероятно, привел кто-нибудь из садовников и забыл на острове. Так знаете, что ответил мне этот чудак? – Что он не может прогнать собаку потому, что это не живая скотина, а призрак сдохшего пуделя Маруси, и что пес этот всегда является перед чьей-либо смертью. Право, я уже не знала, смеяться мне или сердиться на такие глупости и решила, что старик пьян. Впоследствии я видела, однако, эту собаку уже собственными глазами. Это был действительно черный пудель; бежал он вдоль террасы, понурив голову, словно что-то вынюхивая, и опустив хвост между ног. Неподалеку от меня он остановился, стал царапать землю лапами и завыл; но это была совершенно обыкновенная собака, а когда я бросила в нее книгой, она убежала и я не слышала ее более. Но здесь очевидно суеверие – в воздухе; самые простые вещи превращаются в таинственные, каждая собака – в призрак, каждый ворон – в переодетого черта! Ха, ха, ха! К счастью, мы с Милой люди здравые и видим все в настоящем свете.
– Несомненно, многое в этих рассказах и преувеличено, но раз вам обеим здесь нравится, то и оставайтесь, пожалуйста, как можно дольше, – приветливо сказала Замятина.
– Мы непременно воспользуемся вашей любезностью, потому что здешний воздух приносит огромную пользу моей бедной Миле. Я не помню ее такой свежей и веселой, как тут, а обмороки ее, которые всегда так пугали меня, почти совершенно прошли. Но в октябре мы уже будем в Киеве, чтобы поспеть на свадьбу Нади и остаться там на зиму. Я хочу, чтобы Мила повеселилась. Молодежи необходимо движение и развлечения, а до сих пор она вела слишком однообразную жизнь и долго горевала по своем женихе, графе Висконти.
В течение оставшихся дней, предшествовавших отъезду Замятиных, Мила была настороже и заметно избегала Михаила Дмитриевича. Масалитинов же, хотя и не помнил, что произошло с ним тогда в саду Максаковых, но был встревожен и не в духе, не понимая своего состояния. Образ Милы положительно его преследовал, и в нем боролись два чувства: одно – отталкивающее и почти враждебное к ней, а другое – притягательное, смешанное с глухой, но чисто животной страстью. Бывали минуты, когда он страстно желал обладать этой стройной и хрупкой женщиной с русалочьими, фосфорически горевшими глазами и золотой гривой, метавшей иногда точно искры. А затем вдруг у него являлось отвращение: гибкость ее тела напоминала ему змею, зеленые глаза – не то пантеру, не то другое какое-нибудь хищное животное, а волосы казались рыжими и противными. Такая двойственность чувства невыразимо его мучила. И все замечали, что с последнего обморока он сделался мрачным, задумчивым и малообщительным.
Наконец настал день отъезда, и после плотного завтрака все сели в экипажи, чтобы отправиться на станцию. Мила с Екатериной Александровной непременно желали проводить уезжавших, и, к большому удивлению Замятиной, на станции их ожидало многочисленное общество. Приехали проститься семейство Максаковых и много других соседей, а в числе прочих и молодой граф Бельский, привезший г-же Морель с Милой приглашение матери провести у них день-два вместо того, чтобы тотчас возвращаться в опустелый за отъездом хозяев дом. Так как багаж был отправлен накануне, путешественники не были ничем связаны и провели приятно целый час в веселой болтовне. На станции Ведринский ревниво следил за Михаилом Дмитриевичем, не давая Миле возможности остаться с ним с глазу на глаз. Он наблюдал за ней и подметил, что минутами зеленые глаза ее широко раскрывались и застывали неподвижно, – как стоялая вода в пруде, впиваясь в Масалитинова, когда тот этого не замечал. Ведринский обратил также внимание, что лицо Масалитинова становилось сразу сонливым, взор делался мутным и он нервно проводил рукою по лбу. Тогда Георгий Львович тотчас же заговаривал с ним и заставлял ходить, обрывая таким образом действие чар; раз он мрачным взглядом смерил Милу, и та поняла, что молодой человек напал на след ее махинаций. Наконец счаст ливые путешественники вошли в вагон, и, когда поезд тронулся, Надя перекрестилась.
– Слава Богу, что мы выехали наконец из этого проклятого места, – проговорила она. – Клянусь, никогда ноги моей тут больше не будет; я даже попрошу папу продать Горки. Может быть, Мила их купит; имение нравится ей и madame Морель, так пусть и они живут тут. Можешь себе представить, мама, – прибавила она, поворачиваясь к Зое Иосифовне, – эта бессердечная девушка не ходит уж больше на могилу матери. Вчера я была там, чтобы проститься с бедной Марусей и помолиться за ее душу. Я принесла венок и вдруг увидела на памятнике несколько сухих, увядших букетов и венков. Я позвала садовника и выбранила за то, что он не убирает старых, а он сказал мне:
– Людмила Вячеславовна всегда приносили и сами меняли цветы на могиле, так я и не смел тронуть последние, ими положенные; а они вот уже неделю, либо дней десять как не жаловали сюда.
– Да, эта особа антипатична во всех отношениях. Я очень рад не видеть ее более, да и Горки тоже. Несмотря на мой скептицизм, место это стало мне противно, – весело заметил Михаил Дмитриевич.
К нему вернулось, по-видимому, его прежнее, хорошее расположение духа; он смеялся, шутил и выказывал нежное внимание очаровательной невесте. Надя была совершенно счастлива и рассказала кстати, как тревожило ее странное болезненное состояние жениха.
– Правда, я не хорошо чувствовал себя последнее время и постоянно ощущал, точно у меня на лице паутина. Я с трудом дышал иногда, а минутами даже зрение мутилось, – отвечал Масалитинов. – Теперь же мне кажется, что с меня свалилась точно какая-то тяжесть, – прибавил он.
С наступлением ночи кавалеры ушли в свое купе, рядом с купе Замятиных; расположились удобно и скоро заснули. Но во сне Ведринский увидел вдруг расталкивавшего его адмирала и потому проснулся. Впечатление было так живо, что он сел на постели и стал озираться кругом, ища Ивана Андреевича. Вид купе мгновенно вернул его к действительности, он хотел было лечь, но вздрогнул, услыхав тяжелый, болезненный вздох. Он вгляделся в лежавшего напротив него приятеля и заметил, что тот беспокойно ворочается и глухо стонет.
– У него кошмар, должно быть, – подумал Ведринский, вставая, чтобы лучше рассмотреть кузена, так как синяя занавеска на фонаре затемняла свет и в отделении был полумрак.
Масалитинов спал, лежа на спине; он был бледен и видимо страдал. Сквозь полуоткрытые губы со свистом вырывалось сдавленное дыхание, рука была влажна и холодна, а лоб в поту. Георгий Львович встревожился и поднял голову, чтобы откинуть немного занавеску фонаря, мешавшую ясно видеть, но в это мгновение заметил в глубине купе, над головой спавшего, две светящиеся точки, окутанные черноватым дымом. Он чувствовал, как у него волосы зашевелились на голове, а на теле выступил холодный пот. Теперь он ясно видел, что эти две блестящие точки были не что иное, как два хорошо знакомых зеленоватых и фосфорически горевших глаза, а черная дымка волновалась, принимая розовато-серый оттенок. Как очарованный, смотрел Ведринский на это странное видение, но новый стон спавшего друга отрезвил его. Он вспомнил, что на пальце у него таинственное, найденное в шкатулке мавра кольцо, которое он считал талисманом.
Арабскую надпись вокруг камня он выучил наизусть по совету адмирала. В эту трудную, мучительную минуту он решил прибегнуть к силе кольца в поднял руку, повернув камень в сторону таинственного видения; арабскую фразу, считавшуюся магической формулой, он говорил, не понимая даже ее смысла. Но едва произнес он неизвестные ему слова, как зеленые глаза мгновенно потухли, образовался красный шар с чем-то вроде хвоста и с минуту заколебался; а потом он прошел сквозь стену и исчез. В то же время Масалитинов снова застонал и прижал руки к груди. Ведринского охватила нервная дрожь, но он открыл несессер, достал туалетный уксус и стал растирать виски и руки приятеля. Еще минуту спустя тот открыл глаза и сел.
– Ах, Жорж, как я благодарен тебе, что ты разбудил меня. Ты, наверно, слышал, как я стонал, потому что меня мучил отвратительный кошмар.
– Конечно, стонал, от этого-то я и проснулся. А что ты видел такое страшное во сне?
– Да глупость какую-то. Мне казалось, будто надо мной вертятся два зеленые шара, а из них исходят лучи, которые пронизывают меня, как иглами. Я задыхался, а в сердце чувствовал ужасную боль и думал, что умираю; собственно говоря, точно что-то сосало сердце. А теперь я слаб и разбит. Дай мне стакан вина; бутылка лежит в дорожной корзине, которую дамы предоставили в наше распоряжение.
Георгий Львович открыл корзинку, дал ему полстакана, мадеры и предложил жареного цыпленка, которого Масалитинов съел с большим аппетитом.
– Послушай, Миша, – сказал Ведринский, отрезая ему хороший кусок пирога, – обещай мне посоветоваться с доктором в Киеве. Нельзя допускать подобные припадки. Подумай только, ведь ты собираешься жениться. А может быть, у тебя начинается какая-нибудь нервная болезнь, которую можно остановить в самом начале.
– Ты прав, Жорж. Как только приедем, я съезжу к доктору Иванову, специалисту по этим болезням. Сам не знаю, что со мной делается. Никогда в жизни ничего подобного не бывало. Здоровье у меня всегда было превосходное, и доктор наш сравнивал меня с молодым дубом. Да, да, непременно буду лечиться.
В Киеве Замятин встретил свою семью на станции и все тотчас отправились на дачу, уже вполне устроенную. Но заметно было, что Филипп Николаевич похудел, осунулся, был чем-то, видимо, озабочен и не так весел и общителен, как обыкновенно. Несмотря на это, жизнь на даче сразу пошла оживленно, как всегда у Замятиных; знакомых из Киева наезжало много, а собрания и пикники шли без перерыва. Кроме того, и приготовление приданого заняло Надю, которая сразу повеселела, когда очутилась в привычной обстановке. Масалитинов оправился, и тревожные явления не повторялись, а поселившийся у него Ведринский следил за его здоровьем с братской любовью.

XIII

Оставшись вдвоем в Горках, Екатерина Александровна с Милой тоже жили превесело, часто бывали у соседей и принимали у себя. Дача на островке никогда не видела такого оживления за все время своего существования. Граф Бельский был частым гостем, и г-жа Морель принимала его с распростертыми объятиями, пламенно желая, чтобы он женился на Миле; но та не разделяла ее вкуса, хотя относилась очень благосклонно к молодому графу и любила его общество, потому что он в избытке обладал тем же живительным током, который Мила так любила вдыхать.
Бельский был очень красивый двадцатидвухлетний юноша, высокий, сильный, белый и румяный, как деревенская девушка; словом, он олицетворял силу и здоровье. Мила очень ценила эти свойства, охотно беседовала и танцевала с ним, но граф Адам не был героем ее мечтаний. Она жаждала Масалитинова. И не потому только, что находила его красивее, но ее манило особое наслаждение отнять его от Нади, которую она ненавидела и не могла ей простить, прежде всего, что она именно его невеста, да еще притом любимая; а во-вторых она не могла забыть ее равнодушие к себе и холодность.
Дней десять спустя по отъезде Замятиных, как-то вечером Мила сидела одна в своей комнате; у Екатерины Александровны была мигрень, и она рано легла в постель. Мила пробовала читать, но мысли ее были в Киеве и она с ревнивой злобой раздумывала, как весело в интимной беседе проводят, вероятно, время жених и невеста. Отец обещал посвятить ее, помогать ей, наконец, дать любимого человека, и все это как только уедут Замятины; между тем прошло больше недели, а от него нет ни слова. Злобное чувство охватило ее и, поглощенная своими недобрыми мыслями, она не заметила, как у ней появилась сильная сонливость, а затем она потеряла сознание…
Открыв глаза, Мила увидела себя снова в подземелье; около кресла, на котором она полулежала, стоял отец, держа на ее челе свою холодную с тонкими пальцами руку.
– Вот ты и проснулась, крошка. Сперва выпей, а потом поговорим, – сказал Красинский, подавая стакан с розовой, ароматной жидкостью.
Мила выпила, и приятная теплота разлилась по ее жилам.
– Благодарю, папа. Твое лекарство облегчило меня, и я очень рада тебя видеть: а я уже думала, что ты забыл меня.
Красинский улыбнулся.
– О, нет! Я не забуду тебя; но я наблюдал издали, и могу сказать, что доволен тобой: ты осторожна и неболтлива. Ты ничего не сказала о нашем свидании Катрин и хорошо сделала. Но вместе с тем, я пришел к убеждению, что из тебя никогда не выйдет большой колдуньи: у тебя нет того, что для этого нужно… Ну, да это не беда.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59


А-П

П-Я