https://wodolei.ru/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– Ведра, надо что-нибудь сделать. Я должен. Ты думаешь, из-за чего Томас?.. Он так и не понял, что такое Пейнтраддо Чиева. Вернее, понял, но слишком поздно.Она тоже не поняла.– А ты?– Я понял. Только что. Поэтому я и должен кое-что сделать, иначе…– Сарио!–..меня убьют.– Убьют? Тебя? Сарио, да ты с ума сошел! За что?– Неоссо Иррадо, – прошептал он.– О нет… Сарио, у тебя что-то с нервами…– Потому-то меня и прозвали так. Неоссо Иррадо. Сааведра рассмеялась, но смех получился жалкий.– Сарио, это потому, что ты невыносим. Нарушаешь правила, огрызаешься, пристаешь с расспросами, все делаешь из-под палки…– Точь-в-точь как Томас.Этот довод насторожил ее. Она посмотрела на бумагу с бессмысленным набором слов, пытаясь найти причину страха Сарио. То, что страх был, не вызывало сомнений, но была и решимость. Сарио сделает, что задумал. Сааведра не знала больше никого, кто бы так охотно шел на любой риск., – Что это? – спросила она напрямик. – Что такое Пейнтраддо Чиева, если не простой автопортрет? У Сарио дернулся уголок рта.– Способ управления, – ответил он. – Тайный. То, что мы с тобой видели в кречетте.Память мигом нарисовала ярчайшими красками ту картину.– Наказание, – хрипло сказал он. – За беспокойство, доставленное старшим. За нарушение компордотты. За то, что ты Неоссо Иррадо.– О нет…– Томас был Неоссо Иррадо. Вывод буквально напрашивался.– Ну так ты не будь им! – воскликнула она. Он поморщился, словно от боли.– Ведра, от меня это не зависит. Я над собой не властен.– Властен! Прекрати, и все Не огрызайся, не задавай каверзных вопросов, не нарушай правил, блюди компордотту…– Как же ты не понимаешь?! Когда от меня требуют, чтобы я занимался ерундой, или когда я могу что-нибудь сделать не как положено, а как лучше, – я не могу промолчать! Я не могу закрывать глаза на очевидное… это же нечестно! Недостойно моего таланта! И ты это знаешь! Знаешь!Она знала. Потому что испытывала те же чувства, что и он.– Меня ослепят, – тоскливо предрек он. – Как Томаса. Изувечат мой талант, как его руки.Она уже знала, как это происходит.– Сарио…– Мне придется это сделать… Разве не понимаешь? Чтобы предотвратить… Томас знал способ, но он опоздал. Он рассказал, как писал автопортрет, какие вещества использовал… Но он ни о чем не догадывался. А я теперь знаю доподлинно.У нее пересохло во рту.– Как, Сарио? Как ты остановишь Вьехос Фратос?– Я их перехитрю, – пообещал он. – Я еще маленький… да, слишком маленький, но и меня, конечно, скоро проверят. И, конечно, обнаружат, что мое семя бесплодно. И тогда. Ведра, они будут знать. Им нужно лишь последнее подтверждение… Тому, что уже и так известно. Тому, что живет здесь, в моей душе. – Он коснулся груди. – Я знаю, что я – Одаренный.– Да, – взволнованно промолвила она. – Я всегда это знала.– А значит, я опасен. Я должен буду выполнить свое предназначение, ведь иначе мне и рождаться не стоило… а они захотят, чтобы я был послушен. Для этого-то и нужен Пейнтраддо Чиева. – Он хрипло и часто дышал. – Если его изменить, изменится и тело.– Да.Она своими глазами видела, как в тайной кречетте это делали Вьехос Фратос. Тщательно, аккуратно, с изумительным мастерством превращали изображенного на картине юношу в сморщенного, криворукого слепца – и с Томасом происходило то же самое. Потом Сарио повредил картину, и Томас погиб.– Матра, – прошептала она, прижимая к губам дрожащую руку. – Матра эй Фильхо…– Я напишу для них картины, все, какие закажут, – сказал Сарио. – Буду слушаться во всем, отдам Пейнтраддо Чиеву. Но не первый. Не единственный. Не настоящий. Настоящий я оставлю себе. Спрячу. И только ты будешь знать мою тайну. Глава 7 Мейа-Суэрта – город многих лиц, многих сердец. Чье лицо увидишь, чьего сердца коснешься, зависит от таких предсказуемых вещей, как место рождения, ремесло, дар, красота и, конечно, состоятельность. Но подлинный дух города – в его непредсказуемости, в бьющем через край жизнелюбии его обитателей, даже тех, кто родился за его пределами. В Мейа-Суэрте бодрости и энергии недостает разве что покойникам, да хранят их вечный сон Матра эй Фильхо.Старику не хотелось умирать в Тайра-Вирте, не хотелось ложиться в ее землю, не хотелось, чтобы его покой оберегали Мать и Сын. Он верил в другое божество – мужского пола, с обильным и здоровым семенем, с тьмой-тьмущей сыновей. Ему-то и молился старик. Этот бог не настолько легкомыслен, чтобы лишать благословения нерожденных или новорожденных, о которых не знаешь, доживут ли до зрелых лет.Старик многое знал о Тайра-Вирте, но далеко не все понимал. Чуть ли не половина его жизни прошла в селах и городах герцогства, и в Мейа-Суэрте, наверное, он встретит свою смерть. Но все здесь было и осталось для него чужим. Все без исключения.Мейа-Суэрта не жестока, она просто не желает его понять. Если наказывает, то без гнева. И равнодушной ее не назовешь – голодом не уморит. Но все-таки это не Тза'аб Ри.Но что же такое Тза'аб Ри, если посмотреть правде в глаза? Руины. Череда страшных бедствий добила разгромленную в войне страну. Всему виной, конечно, безумие религиозного фанатика, но для этого дряхлого старца безумны те, кто так считает. Да покарает их Акуюб за кощунство!Как можно этого не понимать? Все здешние земли отняты у Тза'аба Ри. Только безнадежный глупец способен упрекать царство за желание вернуть утраченное, возродить былое могущество, остановить вторжение коварных чужеземцев.Да, они были хитры, те, что потом стали называть себя тайравиртцами в честь этого щедрого, зеленого края. Они просачивались незаметно, притворялись мирными и законопослушными.Будто бы для них всего важнее спокойная жизнь и благополучие их семей.Но слишком много чужих осело на этой земле. И они почитали не Акуюба, а Матерь и Сына. И потому Пророк, Наисвятейший Властелин Златого Ветра, почерпнул мудрости в Кита'абе – Священной Книге, хранящей речения Акуюба, единственного Бога сущего.Старик видел Кита'аб, вернее, его останки. Своими глазами – слава всемилостивейшему Акуюбу! – глядел на святыню его родины, страницы с благословенными письменами, с чудными узорами на полях, с дивными рисунками в тексте. Книгу ту, перемежая труд молитвами, создали великие искусники, верные слуги Пророка.И на страницах Священной Книги Акуюб назидал, что из всех стран его империи самая любимая – Тза'аб Ри, и волею Божьей наделена она несметными богатствами и благочестивым людом, и да оборонит святое воинство те богатства и тот люд в ее нерушимых границах.В ее границах.И тогда призвал к себе Пророк Златого Ветра самых достойных, и научил их, и вдохновил Святым Именем Акуюба, и нарек Всадниками Златого Ветра, и послал защитить границы от алчных пришельцев.То было началом дейны.То было началом конца.Старик вздохнул. Как давно это было? Вечность назад! Сколько молитв, сколько смертей! Ныне Тза'аб Ри лежит в руинах, а сам он ютится в самопровозглашенном герцогстве, в столице Бальтрана до'Веррады, чьи предки сокрушили Всадников Пророка, и его город, и его сердце и с помощью грозных и преданных витязей, таких, как Верро Грихальва, уничтожили Кита'аб.Старик не хотел жить по обычаям Тайра-Вирте. Впрочем, когда-то жил – в Тза'абе Ри многие строили себе кирпичные дома, но на Соборе Всадников роскошь была запрещена до возвращения потерянных земель. Воинам пришлось обзавестись шатрами и научиться жить без корней. Гораздо умнее витать вместе со Златым Ветром, сказал Пророк, чем навеки врастать в жалкий клочок земли или грязные мостовые города.И они витали со Златым Ветром. Целыми днями не слезали с коней, даже спали в седлах или продуваемых ветром шатрах.Теперь у него ни коня, ни седла. Правда, есть шатер… и маленький Тза'аб Ри – его собственный Тза'аб Ри – на земле, ныне зовущейся Тайра-Вирте.Стоя в крошечном шатре, старый воин улыбнулся. Затем медленно, под хруст суставов, опустился на колени для молитвы.Другие, сломленные напастями, тщась объяснить необъяснимое, называли Акуюба слабым Богом – за то, что допустил столько смертей, а Пророка сочли безумцем. Но старый Тза'аб был спокоен и тверд в вере. На все есть своя причина; нельзя усомниться в Акуюбе и остаться праздником. Надо просто верить ему и молиться.Он верил. Наступит день, когда Бог откликнется на его мольбы. Когда-нибудь все вернется. Тза'аб Ри оживет в сердце человека, пусть даже этот человек будет чужой крови, пусть даже он родится в стране, которая ныне зовется Тайра-Вирте. Да, из сердца врага выйдет спаситель Акуюба, второй Пророк. Об этом старику сказала магия, и в чужом краю он жил, возможно, не только волею обстоятельств, но еще и ради Избавителя.Лучше умереть, чем прозябать среди нечестивых язычников, но Акуюб не дарует смерти. Поэтому старик будет жить, как прожил десятки лет, с верой в будущее, ибо его судьба предопределена. * * * Алехандро недовольно морщился. За его спиной стоял задник – чудовищных размеров ширма из фиолетового велюрро, с золотой бахромой и массивными кистями. Она не скрадывала, лишь приглушала полифонию летнего дня: гудение пчел среди красного плюща за настежь растворенным окном, песенные дуэли пересмешников, изредка – взрывы смеха садовников, ухаживающих за клумбами на внутреннем дворе.Но в комнате, где стоял мальчик, доминировали иные звуки, более прозаичные и оттого утомительные: монотонное гудение Сарагосы Серрано вперемешку с полными самодовольства восклицаниями, обращенными к мольберту, перед которым стоял придворный художник. А еще – скрип мела по плотной загрунтованной бумаге и свист воздуха, втягиваемого и выпускаемого сложенными в куриную гузку губами.А за спиной наследника жил, дышал, манил к себе мир. Алехандро стоял как на раскаленных угольях. В нем закипало раздражение, грозилось вырваться наружу, если только он сам не вырвется из этой комнаты. Сколько можно терпеть эту пытку?! Он не для того рожден, чтобы стоять столбом перед этим узколицым павлином в малиновой парче и слушать противное мычание.Он скривился еще сильнее.Оторвав взгляд от наброска, Серрано вежливо запротестовал:– Нет… эйха, нет, дон Алехандро. Нельзя ли снова приподнять подбородок, граццо? Потерпите еще чуть-чуть, всего лишь моментик, эн верро…Алехандро не приподнял подбородок. И не перестал кривиться.– Граццо, дон Алехандро…Но дон Алехандро не внял мольбе.– Хватит, – заявил он, принимая нормальную позу. – Ты слишком долго возишься.– Дон Алехандро, подлинное искусство не терпит суеты…– Другие художники так не копаются. – Мальчик подошел к мольберту, взглянул на набросок и состроил брезгливую мину. – Это не я.Сарагоса выдавил неестественный смешок.– Оригиналы редко себя узнают… Помилуйте, дон Алехандро, это вы, и никто иной. Не будьте слишком строги к грубому наброску, ведь это всего лишь начало…– Я тут совсем не похож на себя.– Пока, может, сходство и не полное, но все изменится, дон Алехандро, когда я возьму кисть…Алехандро замотал головой и сказал с юношеской непреклонностью:– Итинераррио и уличные художники гораздо лучше рисуют. Я сам видел.Это был удар ниже пояса. На лице и шее Сарагосы Серрано выступили пунцовые пятна, почти не уступающие в яркости его летнему камзолу. Алехандро отметил это с удовлетворением.– Это мое лицо, – твердо заявил он, указывая на картон. – Я хочу, чтобы оно было точно изображено. Серрано зло сверкнул глазами.– Вы, безусловно, правы, но разве я не сказал, что для этого необходимо время? Разве я не сказал, что это всего лишь грубый набросок? Разве я не сказал, что, как только дело дойдет до красок…– Да, да, – перебил его Алехандро, позаимствовав у отца раздраженный тон, всегда действовавший безотказно. – Но если мой образ на портрете не похож на меня, чего ради я должен торчать здесь целый день? С таким же успехом я могу быть и там. – Он махнул в сторону окна. Через него в комнату проникали солнце, свежий нагретый воздух, шум почти незнакомого мира.Но Сарагоса Серрано лишний раз доказал мальчику, что глух ко всему, кроме своего внутреннего голоса. Среди придворных ходила шутка, что Верховного иллюстратора, когда он за работой, можно обозвать как угодно, а в ответ услышишь только рассеянное “угу”.– Это будет ваш Пейнтраддо Наталиа…– До моего дня рождения еще целых два месяца.– Разумеется, но настоящие шедевры требуют времени… Алехандро надолго впился взглядом в набросок, а затем перевел немигающие оленьи глаза на художника.– Даже придворные говорят, что ты копуша.Сарагоса, пунцовый от едва сдерживаемого гнева, вдруг стал бледен, как свеча в изголовье покойника. Алехандро показалось занятным, что простые слова обладают такой властью над цветом человеческой кожи.– Что они говорят? – В пальцах. Серрано раскрошился мел. – Что я копуша? – Он швырнул наземь крошки. – Неужели так и говорят? – Он схватил тряпку и набросил на картон. – Неужели так и говорят?Алехандро мрачно кивнул.– Фильхо до'канна! – Старший иллюстратор начисто позабыл, что в присутствии сына герцога ругаться нельзя. Конечно, мальчик знал смысл этого словосочетания, ведь ему доводилось бывать и в кухне, и на конюшне, даже в караулке, где каждому придворному или челядинцу мужского пола не занимать крепких словечек. – Грязные свиньи, полоумные ослы, да что они смыслят… Что они смыслят в величии? Часами пудрят свои разукрашенные оспой рожи, нет бы попросить меня, я бы их написал, какими им хочется себя видеть. Все они одинаковы, все эти чирос, – все бы им интриговать, злопыхательствовать, рыть яму ближнему… В любой грязи измазаться готовы, отца родного не пожалеют ради политической выгоды. А я тружусь от зари и до зари, служу герцогу верой и правдой… Чего им не хватает? Запаха отбросов? – Его подошва растирала по полу кусочки мела.Кто я такой, в конце концов, если не Верховный иллюстратор? Сам герцог поручил мне документировать историю до'Веррада, деловую жизнь города, герцогства, даже всех этих придворных чирос… – Снова его лицо залилось краской. – Думаете, мне это легко дается? Думаете, ничего не стоит целыми днями упрашивать благородных господ:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48


А-П

П-Я