https://wodolei.ru/catalog/unitazy/s-vysokim-bachkom/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

На корабле что артиллерист, что минер, что моторист – одна семья. Не то, что в пехоте. Там кто в поле, кто в лес по дрова. Артиллерист говорит: «Я бог войны». А пехота заявляет: она царица полей. Все боги да царицы… Старорежимье какое-то…
Николай весело засмеялся. Лежавший на верхней полке солдат, имени которого он еще не знал, откликнулся:
– Неправильные твои разговоры, Семен.
Вообще на флоте…
Семен перебил:
– На флоте не как в пехоте. Поговорка есть
такая: пехота, не пыли!
И началась взаимная подначка. На нее моряки особенно мастера, но и солдат за словом в карман не лез и любил говорить складно.
– Флоту без пехоты не взять вражьи доты.
Семен парировал:
– Доты… Видали мы их в Финскую кампанию да такие, что покрутилась бы эта самая пехота вокруг дота без флота.
– Флотский, известно, до тех пор бахвалится, пока в море не свалится.
– Флотский моря не боится. Пехоте море – горе.
Эта веселая словесная перепалка кончилась ужином, потом все вместе затянули:
Споемте, друзья, ведь завтра в поход Уйдем в предрассветный туман.
Споем веселей, пусть нам подпоет
Седой боевой капитан…
У Беломорска поезд обстреляли немецкие самолеты. Убитых не было, но путь впереди оказался разрушенным. Пассажиры пошли до города пешком.
На вокзале Николаю пришлось просидеть полсуток: ждал поезда на Вологду.
Петр и Семен ушли в продпункт получать по аттестатам паек. Солдат, которого звали Иваном, и Николай сидели в уголке зала ожидания.
Николай все время думал о матери: что с ней случилось? Она прихварывала часто, жаловалась то на голову, то на сердце, но никогда не болела подолгу и серьезно.
Заметив, что Николай невесел, Иван, взяв его за подбородок, сказал:
– Подними до места нос, а то он у тебя повис, как гюйс Гюйс – военно-морской флаг. Поднимается на носу корабля вместе с кормовым флагом с восьми часов утра.

в штилевую погоду.
Николай поднял на солдата глаза. Откуда У него взялось столько морских словечек?
– Чего уставился? – спросил Иван.
– Откуда же вам знать, что такое гюйс?
– Гм… А ты думаешь, что в пехоте не может
быть моряка? А если потребуется, чтоб моряк помог пехоте на суше?
– Так вы моряк?
– Самый доподлинный. Электриком я на корабле плавал. Вот…
Иван развязал вещевой мешок и достал бескозырку с муаровой гвардейской ленточкой.
– А почему вы не носите ее?
– Приеду домой – надену. А пока что вот только это не снимаю…
Иван расстегнул ворот гимнастерки, и Николай увидел сине-белые полоски тельняшки.
– Почему вы не сказали тогда, в вагоне?
– А чего говорить? С Семеном мы просто шутили. Он ведь зачем весь разговор затеял? Видит, что ты нос повесил, о матери горюешь. Ну и, что бы тебя от этих мыслей отвлечь, начал шутить. Сразу-то и я было не понял его, думал, серьезно. А с Семеном мы кореши, хоть он постарше меня. Он тоже моряк, электрик, понятно?
– А я-то думал!…
– «Думал, думал»… Сказано же, моряки – одна семья. А раз ты запечалился, ну как тебя оставить, чтобы ты невеселый был! То-то…

33

В Вологде Николай расстался с друзьями-матросами. Здесь пришлось сделать еще одну пересадку. Когда оформил проездные документы на следующий поезд, отправил домой телеграмму.
Почти всю остальную часть пути Николай лежал на верхней полке, думая о том, как встретится с отцом и матерью, вспоминал о своих одноклассниках Толе Зубихине и Аркаше Заводчикове. Они, конечно, сразу же прибегут к нему, как только узнают, что он приехал, будут завидовать и расспрашивать о флоте, пригласят к себе в класс. Классная руководительница Майя Трофимовна поведет его показывать учителям и будет говорить о нем только хорошее, а не жаловаться на него, как бывало прежде, что он испортил парту, вырезав ножом свои инициалы; или на то, что дергал Соню Петрухину за косы во время урока.
В поезде на верхней полке было тепло и немного душно. Николай засыпал, видел сны, просыпался и снова засыпал.
– Коленька! – услыхал он голос матери, как только появился в дверях еще не совсем остановившегося вагона. – Коленька!
Алевтина Сергеевна шла за вагоном и протягивала к нему руки.
Наконец Николай сошел на перрон, и мать обняла его, целуя и плача.
– Мама, но ты же болеешь? – спросил Николай, когда мать выпустила его из объятий.
– Болею. Но теперь мне лучше, и я вышла встретить тебя.
– А папа?
– Папа недавно уехал на Урал. Там новый завод строит. Я сообщила ему телеграммой, что ты приезжаешь, и он завтра же прилетит.
– А ты, мама, в самом деле болеешь?
Алевтина Сергеевна посмотрела на сына большими, влажными от слез глазами.
– Ты же знаешь, что у меня слабое здоровье. Папа уехал, и я почувствовала себя совсем плохо. Врач Никита Федорович заверил мою телеграмму, чтоб вызвать тебя. Я так по тебе истосковалась. Ну, дай я посмотрю на тебя. Ах ты мой морячок! Но если бы не папа…
Она не договорила, взяла Николая за руку, и они пошли.
Николаю неудобно было идти так с матерью. Чтобы отнять у нее свою руку, он решил поправить вещевой мешок, засунул пальцы за лямки, да так и пошел.
Город был прежним. Каким он его оставил. У продовольственных магазинов в очередях стояли женщины и старики со старыми залатанными кошелками. Краска на домах давно не обновлялась и сползала пятнами, отчего все дома выглядели рябыми. Ворота во двор у многих домов выломаны, очевидно, на дрова. Бледные ребятишки бегают в изодранных брезентовых туфлях на босу ногу, а запачканные заводской грязью ремесленники ходят в непомерно больших шинелях и тяжелых ботинках из яловой кожи.
Около самого дома, в котором жили Лизуно-вы, встретился Толя Зубихин. Он шел из школы. Николай хотел, чтобы Толя сейчас же пошел к нему, но Алевтина Сергеевна взяла сына за руку, сказала:
Коле надо отдохнуть после дороги. Приходи, Толя, завтра.
– Завтра с утра приходите с Аркашей, – сказал Николай, краснея оттого, что мать взяла его за руку, как маленького. – Обязательно приходите.
Дома мать спросила:
– Кушать будешь?
– Буду, мама.
Алевтина Сергеевна ушла на кухню, а Николай прошел в свою комнату. Здесь все оставалось по-прежнему: кровать, покрытая светлым пикейным одеялом, столик, за которым он готовил уроки, этажерка с книгами, а на стене висела голова лося с широкими ветвистыми рогами – подарок отца ко дню десятилетия Николая.
В ящиках стола лежали его ученические тетради и учебники. Он развернул тетрадь по русскому языку и на первой странице увидел жирную тройку. На второй странице стояла жирная двойка.
«Куда все это, – подумал Николай. – Тетради надо выбросить, а учебники отдать ребятам».
– Иди кушать, – позвала мать.

34

На другой день зашли Толя Зубихин и Аркаша Заводчиков. Они долго расспрашивали о школе юнгов. Толя попросил у Николая примерить бушлат и бескозырку, а потом уже не снимал их, хотя в комнате было тепло.
– Знаете, какие морские узлы бывают? –
спросил Николай товарищей и, когда те признались, что о морских узлах они только что-то слыхали, но по-настоящему ничего не знают, принялся показывать им на шнуре: – Вот этот узел вы, конечно, знаете. Это прямой узел, каким бабы и вообще все гражданские завязывают. А вот как вяжется рифовый. Попробуй, сорви его. – Он подал Толе узел, тот потянул его за один конец, потом за другой, но узел держался. – А вот, смотри. Раз!… И узла нет. Если бы найти подходящий трос, я показал бы вам беседочный и боцманский узлы. Они посложнее. А вот «кошачьи лапки».
Толя спросил:
– А почему это говорят, что корабль идет со скоростью стольких-то узлов в час?
– Неправильно говорят. «В час» не надо говорить. Просто: корабль идет со скоростью, например, тридцати узлов. Если корабль проходит один узел, то значит, что проходит он одну милю в час. Миля и есть узел. А чему равняется одна морская миля? Одной тысяче восьмистам пятидесяти двум метрам. Есть еще кабельтов. Это десятая часть мили.
Потом Николай рассказал о Соловках, о множестве рыбы в озерах, о древнем кремле.
Аркаша слушал внимательно, а потом сам рассказал другу, как они, ученики седьмого класса, собирали металлический лом, готовили подарки для бойцов фронта, организовали тимуровскую команду и помогали семьям тех, кто воевал.
– Толина фюзеляжная модель, – сказал Аркаша, – установила новый городской рекорд.
– Правда, Толик?
– Правда.
– Трави баланду! – усомнился Николай скорее для того, чтобы щегольнуть морским словечком.
– Нет, правда, правда.
– Трави до жвака-галса!
– А что такое жвака-галс Жвака-галс – короткая цепь для прикрепления якорной цепи к судну. Здесь: «Трави до жвака-галса» – лги до конца, до последнего.

?
Николай снова овладел вниманием товарищей. Он рассказывал, а его слушали. Теперь он чаще вставлял «полундру», «амбу», «курс», «дрейф», «пеленг» и другие мудреные морские слова.
Аркаша все-таки выбрал момент в Николаевой трескотне, спросил:
– Захаров как там?
– Ничего, вкалывает.
Толя сказал:
– А отец его здесь, в городе.
– Ну?!
– Правда, правда. По ранению приехал.
С костылями ходит. В ногу ранили его. Мы ему сказали про тебя. Обещал зайти к вам.
– Вот здорово! Гурьку бы сюда. Нельзя. Не отпустят.
– А тебя отпустили?
– Меня? У меня мать больная. Врач телеграмму заверил.
Николай почувствовал себя неловко и заторопился пригласить друзей на вечер, который решила устроить мать в честь его приезда.
Василий Михайлович Захаров зашел к Лизу-новым в тот же день.
– Моряк! – воскликнул он, глядя на Николая. – И Гурька мой таким же манером одет? Моряки – сила! На юге фашисты зовут их «черной смертью». Очень боятся фашисты моряков.
Он то вертел в руках костыль, то клал его рядом с собой на стул, то ставил и опирался на него.
– Гурьян-то там как, а?
– Служит.
– Служит? Ишь ты! А школа ваша где находится?
– На Соловках. Остров есть такой в Белом море.
– Там монастырь, что ли, до революции был?
Николай рассказывал о Соловках, о том, как ехали туда, как строили землянки, об учебе и первых выходах в море.
Василий Михайлович слушал, кивал головой, вздыхал, а иногда удивлялся:
– Скажите, а!
– В конце он справился:
– А фашистские самолеты у вас не бывают?
Ну, это хорошо, если они, подлецы, туда дорогу еще не узнали. Я думаю поехать на Соловки. А что мне здесь делать? Воевать я пока не могу, так хоть с сыном повидаюсь. Сам-то ты когда собираешься обратно уезжать?
– Он еще поживет дома, – вмешалась Алевтина Сергеевна. – Отпуск у него кончится через восемь дней, тогда и поедет.
– А… Конечно, конечно, пускай поживет, отдохнет. – Василий Михайлович расспросил Николая о дороге и сказал, что завтра же оформит документы и отправится в путь. Он ушел, отказавшись от чая.
Вечером, когда к Лизуновым собрались гости, с Урала прилетел Кузьма Антонинович.
– Ну, моряк, как идет служба?
Отец обнял и поцеловал Николая, но при посторонних ни о чем больше спрашивать не стал.
К Николаю пришли Толя, Аркаша, Соня Пет-рухина и Зина Мамусина.
Соня Петрухина не спускала с Николая глаз. Она о чем-то шепталась с Зиной, бледной, застенчивой девочкой, жившей в одном доме с Николаем, через площадку напротив.
Когда закусили и напились чаю, Николай пошел со своими друзьями к себе в комнату.
Соня сказала, что в субботу в школе будет вечер седьмых классов, и Николай обязательно должен на него прийти.
Аркаша предложил написать юнгам письмо, обсудить его на вечере и потом послать с Николаем.
– О чем же мы напишем юнгам? – спросил Толя. – О двойках да пятерках?
– И об учебе напишем, – ответил Аркаша. – Ведь они тоже учатся.
– Учеба учебе рознь, – не сдавался Толя. – Как ты думаешь, Николай?
Николай, конечно, не мог согласиться, чтобы школу юнгов Военно-Морского Флота равняли с гражданской школой. Но он не успел ответить Толе. Его опередила Соня:
– Вот и неправильно. За знания надо везде бороться. А потом это интересно – переписываться с юнгами. Правда, Николай? Ведь вам тоже будет интересно получать от нас письма?
– Да, это неплохо придумано, – согласился Николай. Он уже устал рассказывать про школу юнгов и Соловки, а к нему все приставали с расспросами, и он отвечал неохотно и коротко.
Почти все примерили бушлат и бескозырку Николая. Толе хотелось примерить и тельняшку, но раздеваться при девочках было неудобно. А те заспешили:
– Пойдем, Соня, а то они решат еще и брюки примерять.
Николай пошел проводить девочек. Зина простилась, как только вышли на площадку. Света на лестнице не было. Николай поддерживал Соню за руку, чтобы она в темноте не оступилась.
Когда спустились вниз, Соня спросила:
– На вечер придешь?
– Обязательно приду.
– А ты пораньше. К нам в класс приходи.
– Хорошо.
Николай наклонился и поцеловал Соню в щеку. Она отшатнулась и сказала:
– Ну вот, выдумал тоже. Я скажу матери.
И убежала.
Вскоре гости разошлись. Лежа в постели, Николай слышал, как в столовой нервно ходил отец. Доносились отдельные слова:
– Нехорошо… Не надо было этого делать… Права и обязанности у всех одинаковы… Ты портишь его…
А мать плакала.

35







Вторые сутки катер находился в плавании, далеко от Соловков, в самом горле Белого моря.
В небольшом кубрике свободные от вахты юнги и матросы играли в домино.
Оба дня, пока катер находился в море, серые сплошные тучи не сходили с неба. Густой, как завеса, туман вползал узкой полосой из Баренцова в Белое море.
Гурька смотрел на пенистый кильватерный след, на плотную пелену тумана, на черные цилиндрики небольших глубинных бомб. Две такие бомбы были сброшены накануне с учебной целью, когда была «обнаружена» лодка «врага».
Бомбы взрывались на небольшой глубине. При этом море точно лопалось. Высоким лохматым султаном поднимался водяной столб, а от него молниями разносились во все стороны водяные стрелы.
Навстречу катеру двигался караван транспортов. Громадные грузовые суда шли под охраной эсминцев.
За спиной Гурьки кто-то воскликнул:
– Вот это сила!
Гурька оглянулся и увидел Жору Челнокова. Черные глаза приятеля возбужденно блестели.
– Гурька, а!
Корабли шли неторопливо, точно устали после долгого пути и теперь им уже не надо спешить.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12


А-П

П-Я