https://wodolei.ru/catalog/mebel/rakoviny_s_tumboy/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Уверяю, о вас не забыли.
«Другая половина поместья должна быть поделена поровну между сестрами и Антоном. Однако за Антоном закрепляется его доля при условии, что он останется управлять поместьем», – продолжал нотариус.
– Что?! – Антон, который полулежал на столе, вскочил. – Он… Это, должно быть, ошибка. Почему я должен оставаться здесь? Я вовсе не хочу заниматься поместьем… как какой-то наемный управляющий. Я…
– Такова воля вашего отца, мистер Делани, он хотел, чтобы вы остались с матерью и выполняли нелегкие обязанности управляющего, – сухо заметил нотариус. – И если вы откажетесь работать управляющим, то потеряете право на свою долю наследства.
Антон сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Эмеральде показалось, что он вот-вот бросится на нотариуса и ударит его. Через несколько секунд Антон медленно разжал пальцы, но лицо его оставалось багровым. Все зашептались. Перекрывая глухой гул голосов, Джудсон произнес:
– Здесь написано еще кое-что. Если вы не возражаете, я зачитаю все завещание, а потом мы сможем обсудить, каким образом его выполнить.
Эмеральда с удивлением узнала, что у дяди была еще собственность. Он, оказывается, владел фабрикой по переработке хлопка, и у него были драгоценности, которые принадлежали еще его матери. Большинство из них он завещал дочерям, за исключением изумрудной подвески, которая досталась Эмеральде Реган, дочери его брата Роберта Делани и женщины по имени Офелия.
Подвеска! С изумрудом – камнем, который дал ей имя. На мгновение Эмеральде показалось, что рука умершего дяди ласково коснулась ее.
Но почему же все-таки нотариус назвал ее отца Робертом Делани, а не Робертом Реган и ее мать – Офелией, в то время как ее звали Мария?
«Конечно, это ошибка», – быстро пронеслось у нее в голове. Однако она заметила, что тетя Анна отвела в сторону глаза, а Антон как-то странно посмотрел на нее.
За час все дела были завершены. Анна с покрасневшими глазами молча отправилась наверх. Эмеральда пошла в комнату, которую делила вместе с Чармиан. Мысли ее путались. К счастью, кузины не было, и она могла побыть одна. Устроившись в мягком кресле, Эмери взяла в руки альбом и карандаш и принялась рисовать. Не прошло и минуты, как на листке появилось лицо Антона, такое, каким она его увидела только что в библиотеке: искаженное гневом, с перекошенным ртом.
Итак, Антон будет жить в усадьбе. Она вспомнила, как он шарил глазами по ее телу. Он будет здесь управляющим. И будет вести себя как хозяин двух сотен рабов, своих четырех сестер, матери и ее, Эмеральды. Она поежилась и скомкала листок с рисунком.
Эмеральда спала беспокойно. Ее мучили тревожные сны. Сны, в которых Антон прижимал ее к живой изгороди. Глаза его наливались кровью, лицо перекашивала гримаса гнева и животного желания. Она видела свою мать, Марию Реган, но лицо ее расплывалось, и были видны только слезы, текущие по нему.
Девушка проснулась в испарине, с чувством потерянности и одиночества. Эта путаница с именами в завещании наверняка всего лишь описка, ошибка чиновника.
И все-таки ощущение близкой беды не покидало ее. Вздох облегчения вырвался у нее из груди, когда, спустившись к завтраку, она не увидела в большой, обшитой деревянными панелями столовой Антона. Тетя Анна объяснила его отсутствие усталостью. Он провел всю ночь за разборкой бумаг отца и просил подать завтрак в спальню позднее. Анна выглядела неважно: кожа приобрела бледный, мертвенный оттенок, еще более заметный на фоне траурного черного платья. Ее дочери тоже выглядели подавленными.
– Тетя, – начала Эмеральда после завтрака, когда кузины ушли. – Я хочу поговорить с тобой о завещании. Ты не заметила в нем ошибки?
– Ошибки? – Анна поднесла руку ко лбу. – Эмери, я не в силах сейчас говорить об этом, голова раскалывается. Подожди немного… когда мне станет полегче. Сейчас я хочу отдохнуть.
И вновь она избегала смотреть в глаза племяннице.
– Хорошо, тетя, – медленно проговорила Эмеральда, – как тебе будет угодно. Поговорим позже.
Впереди у нее был длинный пустой день. Эмеральда решила взять этюдник и прогуляться по поместью. Порисовать рабов за работой. Ей нравилось передавать напряжение мускулистых тел, согнувшихся с мотыгой на поле или ударяющих молотом по наковальне под навесом в кузнице.
Правда, теперь она никому не показывала своих набросков. Дядя Кельвин очень рассердился, увидев однажды один из таких рисунков, и тете Анне, кажется, не понравилось, что она рисует рабов. Что касается сестер, то они только похихикали, высказав мнение, что рисовать птиц или цветы куда приятнее.
Эмери подошла к длинному ряду хижин, где жили рабы. При каждой из них были крохотная летняя кухонька и маленький садик под кроной вечнозеленых дубов. На краю находилась хижина-ясли, где под присмотром старой Одри малыши играли в куклы, сделанные из кукурузных початков.
– Эмеральда, стой. Я хочу поговорить с тобой, – услышала она за спиной голос.
Она обернулась и увидела Антона, одетого в костюм из блестящей ткани, явно не траурный. Он подошел к девушке развязной походкой.
«А он недурен, – подумала Эмери, – только угрюмый взгляд портит его».
– Да? – откликнулась Эмери, складывая этюдник.
– Что ты здесь делаешь? – требовательно спросил он. – Хижины рабов не совсем подходящее место для женщины.
– Я пришла сюда рисовать.
– Рисовать рабов? – Он рассмеялся, откинув голову назад. – Зачем тебе это нужно?
Эмеральда промолчала.
– Мне надо поговорить с тобой, давай отойдем, – повторил он. Его полные губы искривила усмешка.
Эмери неохотно последовала за ним к раскидистому дубу, росшему возле колодца.
– Я слушаю. Что вы хотели мне сказать? Она старалась не смотреть в его сторону.
– Ты знаешь, я всегда тебя недолюбливал, – начал он резким тоном.
– Понимаю.
– Но я знаю, что моя мать любит тебя больше всех нас, вместе взятых. Она всегда говорила нам, чтобы мы были с тобой поласковее. Позволяла тебе пользоваться нашими вещами и жить в нашем доме. Разрешала тебе всюду шататься со своими вонючими красками… – Он косо посмотрел на ее этюдник, и Эмери инстинктивно отступила назад. – Нам приходилось терпеть твои сплетни, твои жалобы, доносы родителям…
– Я никогда не доносила на вас, Антон Делани!
– Никогда? Я тебе не верю. А в тот раз, когда отец выгнал меня? Я часто спрашивал себя, кто донес на меня…
– Это не я… – начала она.
– Да, ты всегда была в центре внимания. Ты, видимо, не знаешь, что родители относились к тебе по-разному. Мать защищала тебя во всем, а отец не хотел видеть тебя в доме. Они часто ссорились из-за тебя. И я не раз оказывался свидетелем.
– Я… – Эмери запнулась. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам. Ей невольно вспомнился один эпизод. Тетя Анна прижимает ее к себе и гладит непослушные кудряшки. Дядя Кельвин холодно наблюдает за этой сценой. «Когда-нибудь, Анна, ты пожалеешь об этом. Рано или поздно все откроется, и ты будешь страдать». Тогда она не понимала, о чем идет речь, да ей и незачем было понимать.
– Ты многого не знаешь, малышка Эмери. Но сейчас ты уже выросла, стала настоящей женщиной…
– Конечно, я уже взрослая, – согласилась Эмери. – В марте мне исполнится восемнадцать, и, если кто-нибудь попросит моей руки, я смогу выйти замуж.
– Замуж?! Сомневаюсь. – Антон злорадно хихикнул. – После того как я кое-что нашел в бумагах отца. Между прочим, если тебе так нравится рисовать чернокожих, то ты можешь это делать, не выходя из дома: встань перед зеркалом и рисуй негритянку, которую увидишь в нем.
Взглянув в его лицо, Эмери вспомнила того злобного шестнадцатилетнего мальчишку, каким он был в детстве. Повернувшись на каблуках и щелкнув пальцами, он направился к дому.
«Встань перед зеркалом и рисуй негритянку!»
Эмери стояла как оглушенная. Весенний день, яркое солнце – все перестало для нее существовать.
Она перевела дыхание. Не хочет ли он сказать, что она…
– Антон! – закричала она. – Вернись! Что ты имеешь в виду? Что ты сказал?
Она рванулась за ним, путаясь в юбках траурного платья.
– Я просматривал бумаги отца, – сказал он, обернувшись, – и нашел там кое-что о тебе и твоей матери. Помнишь, в завещании: «Дочь моего брата Роберта Делани и женщины по имени Офелия»?
– Но мою мать звали не Офелия, – вырвалось у нее. – Я в этом абсолютно уверена. Ее звали Мария.
– Как ее звали – неважно. Она была собственностью отца. Ты всего лишь негритянский ублюдок. У тебя белая кожа и зеленые глаза, но это не меняет сути. Все равно ты дочь рабыни, моей рабыни!
Эмери бросилась домой со всех ног. Заскочив в спальню, она посмотрела на себя в овальное зеркало перед туалетным столиком.
«Встань перед зеркалом…»
«Этого не может быть, – испуганно повторяла она про себя. – Это ошибка! Просто Антон ненавидит меня с тех самых пор, когда я впервые появилась в усадьбе. Он всегда был несправедлив ко мне».
Но его слова жгли словно каленое железо. Она всматривалась в зеркало. Овальное лицо с твердым подбородком и аккуратно очерченным ртом, маленький, чуть вздернутый нос, большие, широко расставленные переменчивые глаза, то изумрудные, то серо-зеленые, как молодая трава в пасмурный день.
Приблизив лицо к зеркалу, она пристально изучала его. Кожа светлая и чистая, щеки порозовели от быстрого бега и жаркого дня. Даже волосы, иссиня-черные и слегка вьющиеся, были нежными и мягкими на ощупь и совсем не походили на жесткие проволочки чернокожих женщин.
Эмери резко отпрянула от зеркала. Ничего не понятно: она такая же белая, как и Антон, как и ее мать. И хотя воспоминания детства были подернуты дымкой, но в том, что ее мать была белой, она не сомневалась. Но что же такого мог вычитать Антон в завещании своего отца? Женщина Офелия – обычно так называют рабынь. Мужчина Аякс, горничная Диси. Эмери быстро подошла к окну и посмотрела на лужайку перед домом. Кальвар, садовник, проходил перед домом с мотыгой в руках, его черное лицо лоснилось от пота. Ей всегда нравился Кальвар, может, из-за ее собственного происхождения?
Да нет! Все это ерунда, такого не может быть. Тетя Анна должна ей все объяснить. Она собиралась сделать это утром, если бы не головная боль.
Эмеральда, вздохнув, побежала в спальню тети Анны, в дальнее крыло дома. После непродолжительного колебания она постучала в дверь.
– Кто там? – спросила тетя.
– Это я, Эмеральда. Прошу тебя… Мне надо поговорить с тобой.
За дверью воцарилась тишина, потом раздался голос тети:
– Войди.
Эмеральда вошла в спальню. Тетя Анна лежала на кровати в светло-голубой муслиновой ночной рубашке. Ее темно-рыжие волосы рассыпались по подушке.
Тетя в девичестве отличалась красотой, и у нее было много поклонников. Многие были готовы проскакать сотни миль ради встречи с ней. Но, родив пятерых детей и пережив три выкидыша, а теперь и потеряв мужа, она, конечно, не могла остаться прежней. Она сильно исхудала, щеки ввалились, руки висели как плети, в роскошных волосах появились серебряные пряди, виски поседели.
– Я не хотела беспокоить тебя, но… Мне необходимо поговорить с тобой.
Оказавшись в этой уютной спальне, Эмеральда не знала, с чего начать. «Я чернокожая? Я рабыня?» Слова были настолько ужасными, что она не решалась произнести их вслух.
– Ты расстроена, Эмеральда. Я вижу, – тихо сказала Анна. – Это из-за завещания?
– Да, я… – Голос девушки внезапно сорвался. – Антон мне только что сообщил страшные вещи. Он сказал, что разбирал бумаги дяди и нашел кое-что обо мне. То есть он почему-то решил, что моя мать – рабыня. – Она подошла поближе к кровати тети. – Это ведь все неправда, верно? – спросила она едва слышно. – Антон солгал, не так ли? Почему он мне сказал такое, тетя?
Анна молчала, делая вид, что рассматривает золотые кольца на своих длинных белых пальцах. У Эмери защемило сердце.
– Это правда?
Анна подняла глаза. В них читалась жалость.
– Эмеральда, я тебе должна о многом рассказать. Я… Я устроила твою жизнь так, как, наверное, должна была. Видимо, мне не следовало позволять себе полюбить тебя и защищать от невзгод. Но ты была таким впечатлительным ребенком, такой несчастной. Тебе нужна была мать.
Не сознавая, что она делает, Эмери опустилась на низкую скамейку возле кровати.
– Понимаешь, Эмеральда, я любила твоего отца, – продолжала Анна. – Он был братом Кельвина и жил здесь, в усадьбе. Он был высоким и благородным, и, хотя был старше меня на двенадцать лет, жизнь била в нем ключом. Но, увы, я была не свободна. Я была замужем за Кельвином. – Бледная рука Анны вздрогнула. – Однажды твой отец нашел себе женщину.
– Мою мать, – выдохнула Эмеральда пересохшими губами.
– Да, ее. Она была нашей рабыней, но очень красивой, в самом деле прелестной девушкой. В ней была всего одна восьмая часть негритянской крови, ее купили за баснословные деньги как обученную горничную для матери Кельвина.
– Но моя мама… – Эмеральда напрягала память. – Волосы ее были черными, но разве глаза не голубыми?
– Твой отец был хорошим человеком. Он полюбил ее, – продолжала Анна, не обратив внимания на замечание Эмеральды. – И когда она собралась рожать, он не мог допустить, что его ребенок, который, безусловно, родится белым, станет рабом. Поэтому однажды ночью они исчезли.
Эмеральда вздохнула, вспомнив женщину, которую считала матерью. Ее ласковый, нежный голос, ее руки. «Мария Карстейн!» – внезапно вспомнила она. Так ее звали в девичестве.
Тетя подняла руку, требуя внимания:
– Однажды в порт вошла шхуна «Королева Миссисипи». На борту ее была маленькая девочка. Это была ты. Грязная-прегрязная. Думаю, ты ни разу не умывалась за всю дорогу. При тебе был багаж: несколько платьев, кукла и краски, а также письмо, написанное колонистом, после того как он отыскал тебя под повозкой, в которой умерли твои родители. Он знал только то, что у тебя есть родственники в Батон-Руже и их фамилия Делани.
– И вы приютили меня у себя и вырастили, – с дрожью в голосе сказала Эмеральда.
– Да. Я никому не говорила, кто ты на самом деле. Твои родители, как я понимаю, взяли себе фамилию Реган.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44


А-П

П-Я