купить унитаз без бачка 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Почему же Людвика говорила с Луцией так, будто ей грозило бог знает что?
В конце концов ведь Луция сдаст экзамен, добрая пани Кристина пристроит ее к месту, и Луция не будет иметь ничего общего с тем «светом» и его подлыми аптекарями.
Мысль о том, что Луция должна непременно получить образование, захватила меня, и я спросила нетерпеливо:
- Скажи мне, а что с вашими экзаменами? Когда же будет у вас первый урок?
- Так был ведь.
- Когда?!
- Сегодня вечером.
- Что ты мне говоришь! Я же все время сидела с вами и видела, что никакого урока не было.
- Потому что ты, наивная божья коровка, никогда ничему не научишься. Кристина преподнесла нам сегодня в клубе превосходнейший, первоклассный урок…
- Это значит, что… что никакой учебы у вас не будет?
Луция не отвечала. Она остановилась перед витриной, из которой в темноту пустынной улицы лился густой сноп яркого света. Витрину украшали килимы, на которых были запечатлены тона и краски осенних листьев: коричневых, красных и золотисто-желтых. Цвета красиво переливались, словно кто-то разложил на витрине ночной костер, и ласкали взгляд каждого прохожего.
- Боже мой, какие прекрасные! - Луция стояла взволнованная, не отрывая глаз от витрины. - Если бы я сама могла ткать такие килимы, сама составлять узоры, подбирать краски! Как бы я была тогда счастлива!
Я пошла дальше, а пройдя несколько шагов, обернулась и увидела, что она всё еще стоит там. На темной улице не было никого, кроме нас. Дождь шумел всё сильнее, в водосточных трубах звенела вода, устремлявшаяся бурными потоками вниз.
- Лутя! Идем!
Луция медленно, неохотно пошла на мой зов. Я поджидала ее на обочине тротуара. Мне вспомнилось ее аистовое гнездо, бросавшее дерзкий вызов пани Кристине и ее окружению, и мне вдруг стало очень жаль Луцию. Жалость как клещами, сдавила мне горло.
Ох, Луция! Никогда не будет никакого экзамена, никогда не получишь ты аттестата зрелости! Можешь вязать из грязной вонючей шерсти шарфики и крутиться с кучей мусора на голове перед сидящей в молчании пани. Нет никаких добрых фей в этом черном, скользком от дождя мире. Нет здесь надежды и никогда ее не будет.
Вечером, когда Луция, подперев руками подбородок, сидела над томиком Словацкого, явился агент, торгующий шарфиками.
- Добрый вечер!
- Добрый вечер. - Луция отложила в сторону книжку, взглянула на него. - Что пану угодно?
- Ого! - удивился агент. - Пани обращается ко мне, как к постороннему. А я пришел предложить пани хорошее дело. Да что я говорю - «хорошее дело»! Не хорошее, а просто золотое дельце! Мне нужны шарфики. Заплачу по девяносто грошей за штуку.
- Нет, благодарю. - Луция вновь раскрыла книжку.
- За что пани благодарит? Пани сердится? Я понимаю, пани обижена на меня за то, что я отобрал тогда у нее работу. Это не я, а мой второй компаньон. Это он ведает кассой и выплачивает деньги. Он и меня-то самого тоже обжулил… Ну, так как? Придет пани за товаром?
- Нет.
- Ого! Что пани обижается? Ведь я найду желающих, которые будут охотно работать и за семьдесят грошей. Однако я предпочитаю дать возможность заработать вам. Паяя еще придет ко мне, но я тогда уже не заплачу столько, сколько предлагаю сегодня. Мне необходим товар сейчас. Моя дочурка принесет пани шерсть.
- Пусть пан себя не утруждает.
- Чем я себя утруждаю? Я предлагаю пани дело. Мне очень жаль, что пани не хочет заработать. Ну, нет так нет. Как только пани надумает, прошу дать знать. Мне будет весьма приятно увидеть пани у себя.
Когда перекупщик вышел, Луция отложила книжку и глянула на меня. Добрая улыбка озарила ее лицо:
А ты знаешь, у этого агента хорошая дочурка. Они очень бедные люди. Почти такие же бедные, как мы…
***
Наши однообразные вечера оживлялись, когда Луция раскладывала на столе свою художественную «мастерскую». С того времени, как она начала посещать клуб, это случалось ежедневно. Краски, мелки, открытки с рисунками на народные темы заполняли стол. До поздней ночи Луция разрисовывала листы бумаги гуральскими узорами.
- Зачем ты это делаешь? - допытывалась я у нее.
- Да так…
Мать качала с сожалением головой:
- И кому всё это пригодится?
- Клубу пригодится.
- Но ведь эти краски и мелки стоят не дешево. Кто дает на них деньги?
- Кто же, как не пани Кристина, - отрезала Луция, внимательно всматриваясь в только что сделанный рисунок, на котором еще не высохла краска.
- Ого! Начинается новое увлечение! - воскликнула я, когда место красок и открыток заняли толстенные тома книг по истории культуры краковской земли, об обычаях, диалектах и национальных костюмах ее обитателей. Каждый день после возвращения из лавки колониальных товаров Луция углублялась в чтение ученых трактатов, выписывала из них цитаты, делала какие-то пометки. Для чего всё это нужно, она не сказала ни слова. По прошествии нескольких недель все ученые трактаты были отправлены в угол. Вытащив из-под кровати давно преданную забвению коробку с принадлежностями для вязания кружев, Луция обратилась к матери:
- Я попрошу мамусю показать, как делаются эти кружева. А может быть, мама уже не помнит?…
Но нет, мать помнила прекрасно. Мы смотрели с восхищением, как из-под ее ловких пальцев выползает узенькая дорожка нитяных звездочек и паутинок. Луция быстро овладела новым для нее делом - искусством вязания - и поспешно понесла свои кружева в клуб.
- Сегодня мы сделали первый кружевной воротничок, - торжествующе сообщила она, вернувшись домой. - Теперь все члены клуба хотят научиться вязанию. Надо будет заказать токарю побольше вязальных спиц.
- А пани Кристина как смотрит на это? - поинтересовалась я.
- Кристина в отпуске, - недовольно отрезала Луция.
Прошло десять дней, и она вновь притащила домой все спицы. Запихнутые в чемодан под кровать, они разделили судьбу красок, открыток и тетрадей с заметками о культуре краковской земли.
- Ну, и что ж? Увлечение прошло? - съехидничала я в отместку за ту таинственность, которой окружила Луция свою работу.
- Да. Уже прошло.
Только и всего! И больше - ни единого слова!
Об этой непонятной для меня скрытности сестры размышляла я по пути со школьного собрания в клуб. Там я ожидала встретить Луцию, чтобы потом вместе с нею идти домой. Если бы она не была такой замкнутой и неразговорчивой, я любила бы ее в сто раз больше! На наши вопросы, как идут у нее дела в лавке, она неизменно отвечала одной и той же короткой фразой: «Всё в порядке. Специальность практикантки требует труда, как и всякое иное занятие, поэтому нет оснований бросать ее». Такой ответ всегда очень возмущал меня. «Луция становится непонятной», - говорила я матери.
Как охотно посплетничала бы я с нею о девчатах, Кристине, вечерах в клубе, интрижках и мелких ссорах, без которых не представляла себе клубной жизни. Слова Людвики наталкивали на мысль, что клубные дела идут не так уж гладко и благополучно, как могло показаться с первого взгляда. Но увы! Из-за глупого, раздражающего отвращения Луции к сплетням я была обречена исключительно на свои собственные досужие вымыслы.
Перед дверями клуба я остановилась и прислушалась. Тишина. Оробевшая, несмелая, я всё же вошла внутрь.
«Ага, уже вернулась из отпуска», - подумала я, увидев пани председательницу, загоревшую, в новом костюме. Она читала газету. Десятка полтора девушек сидели за круглым столом, вышивая большое церковное покрывало. Луция не вышивала; она только следила за работой своих приятельниц.
- Мои паненки, - подала наконец голос пани председательница, поднимаясь из-за письменного стола. - Мне думается, что будет лучше для вас, если мы возобновим наш обычай вслух прочитывать написанные вами сочинения. Итак, - голос графини начал звучать жестко, повелительно, - в связи с несчастной историей Людвики, я хочу, чтобы вы обдумали вопрос: «Какой должна быть Молодая полька». Или, короче говоря, - «Идеал Молодой польки». Обращаю при этом ваше внимание на то, что слово «Молодая» должно писаться с большой буквы, поскольку это придает ему особенно глубокое значение. Тема, которую вы должны будете подготовить к следующему месяцу, называется «Милосердие». Я не хочу давать вам никаких указаний. Пишите так, как подсказывает сердце. А теперь - несколько слов о другом деле. Ученицы из заведения сестер уршулянок дают представление под названием «Фабиола». Действие в нем происходит во времена императора Диоклетиана, в период ожесточеннейшего преследования христиан. Полагая, что вас это заинтересует, я купила несколько билетов на представление, которое состоится в воскресенье. Было бы очень хорошо, если бы вы пошли на него всей группой. Билеты у меня с собой. Может быть, Луция займется их раздачей?
Девушки поглядывали одна на другую. Что-то ни одна из них не проявляла радости по поводу сделанного председательницей предложения. Наконец Луция промолвила:
- На это воскресенье у нас был другой план.
Кристина взглянула на нее с недоумением:
- А именно?
- Поездка по железной дороге и посещение Тенчинка. Билеты на поезд у нас уже есть.
- Я ничего не знала об этом. Само собой разумеется, раз вы предпочитаете поездку на поезде, то представление отпадает.
Всем сделалось как-то не по себе. Клубистки смотрели на Луцию, словно ожидая, чтобы она уладила дело.
- Может быть, присутствующие здесь девушки сами скажут, что они предпочитают? - предложила Луция.
Под шум перешептываний, бросая неуверенные взгляды в сторону председательницы, девушки поочередно проголосовали. Результат голосования поразил меня. Тенчинек прошел большинством голосов! И только четыре голоса - в том числе и Аниели - было подано за «Фабиолу».
Клубистки были возбуждены, будто они выиграли какое-то очень серьезное и трудное дело в суде. Председательница старалась казаться равнодушной. Когда мы выходили с Луцией из зала, она сделала вид, что не заметила наших поклонов.
Едва переступили мы порог клуба, как я схватила Луцию за руку:
- Почему ваша председательница сказала о Людвике: «несчастная история»?…
- Людвика лежит в больнице.
- А что с нею?
- Покушалась на самоубийство…
Я приостановилась, изумленная, и непонимающе смотрела на Луцию. Людвика? Самоубийство? Не может быть! Ведь она была так красива! С какой умной усмешкой преподносила она Луции урок жизни! На кой же пес нужны тогда цинизм и бахвальство, которые она так расхваливала? Ведь они должны, по ее словам, принести успех и счастье. Почему же за такой уверенностью последовал такой отчаянный шаг? И вдруг меня молнией осенила мысль об аптекаре.
- Она… ожидала ребеночка? - краснея, спросила я Луцию.
- Ну вот еще! И что это тебе пришло в голову?
Так я ничего и не разузнала. А тяжело больную Людвику взяли родные, Я навсегда запомнила ее такой, какою видела в тот вечер на Плянтах, запомнила ее светлое лицо с огромными блестящими глазами, выглядывающее из-за поднятого ворота плаща. Запомнились мне и ее небрежные, проникнутые горечью слова, брошенные в темноту ночи: «С тех пор как я, вместо академии, пошла мыть посуду в аптеку, человек стал для меня карликом. Надменным, когда он богат, и пресмыкающимся, когда беден».
Однако я не была уверена в том, что Людвика права. А может быть, она и сама делала только вид, что так уверена в своих взглядах?
После этого случая Луция стала еще более замкнутой и скрытной.
***
Что угодно могла я ожидать, только не это. Через неделю после случая с Людвикой в наше жилище ворвалась Аниеля, чем-то необычайно взбудораженная, и, едва переступив порог, сердито затараторила:
- Слушай, Луция, я тебя по-дружески предостерегаю: ты не воюй с кашей председательницей!
Луция посмотрела на нее с удивлением:
- Я воюю?
- Мы же видим!
- «Мы» - это значит кто?
- Ну, Зуля, Казька, я, Целинка…
- Зуля и Казя всегда повторяют чужие мнения. В данном случае, видимо, твои. А Целинка способна только льстить. В остальном же она безнадежно глупа.
- Пусть будет так. Но зато у нее больше ловкости, чем у тебя. Я тебя по дружбе предостерегаю: ты лучше с Кристиной не конфликтуй.
- Но пойми ты…
- Не перебивай! Всё, что делает она, ты критикуешь. Никогда ни о чем не спрашиваешь ее, ни в чем не советуешься. Будто ты умнее всех. Ты могла, конечно, проводить эти беседы о краковской земле, и о культуре, и пес знает о чем! Могла устраивать дискуссии о книжках, но следовало бы ведь предварительно спрашивать Кристину, нравится ли ей это. А ты сразу - бух! «Предлагаю посвятить сегодняшний вечер чтению фрагментов из книги «Девушки с Новолипок». И - трах! бах! - вытаскиваешь уже книжку. Словно тебя вовсе и не касается, что за письменным столом сидит Кристина и слушает. Как будто ты совсем стыд потеряла. Ведь это же всё ее оскорбляет! Понимаешь? И я совсем не удивляюсь, что она отменила твои беседы. Или с этими народными картинками! И что тебе в голову пришло? Верно, конечно, что те японки были совсем некрасивы и даже испачканы мухами, но зачем всё-таки понадобилось тебе сразу же сдирать их со стен? Ты, видимо, не знала, что их пожертвовала клубу одна из подруг Кристины?
- Знала, и именно потому…
Но Аниеля не дала ей докончить.
- Ну вот, видишь! Знала и всё же содрала, чтобы повесить на их место свою мазню. И стоило тебе надрываться! Всё равно Кристина велела снять твои картинки и повесить на их место что-нибудь другое. Ты напрасно только тратила свои деньги на краски…
- Слушай, Аниелька…
- Подожди, дай кончу! Я пришла к тебе по доброте своей, потому что мне жаль тебя. Коль будешь и дальше так мудрить, то восстановишь против себя председательницу. А к чему тебе это? Ох, Луция, Луция! Если бы я умела и знала столько, сколько ты, я бы уж сообразила, что и как лучше устроить. Что тебе стоит быть хотя бы чуть-чуть более податливой, научиться хоть немного притворяться? Тогда и Кристина станет довольна, и ты на этом деле выгадаешь. А ты во весь голос болтаешь, смеешься над тем, что «Кружок молодых полек» пропагандирует немецкие романы, «Рыцаря непорочной», от всего отворачиваешь нос. Но Кристина ведь тоже не глухая - она всё слышит. И я совсем не удивляюсь, что она велела тебе забрать вязальные спицы домой, а девчатам дала для вышивания церковное покрывало.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36


А-П

П-Я