https://wodolei.ru/catalog/dushevie_kabini/finlyandiya/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Я так и не понял, к чему держали эту ненужную, натужную дистанцию даже в таком тесном кругу, где эту связь невозможно было скрыть.
Ева Браун держалась на расстоянии со всеми, кто окружал Гитлера. И по отношению ко мне это изменилось лишь по прошествии нескольких лет. Когда мы познакомились поближе, я заметил, что ее сдержанность, казавшаяся многим высокомерием, была всего лишь смущением: она понимала двусмысленность своего положения при дворе Гитлера.
В эти первые годы нашего знакомства Гитлер жил с Евой Браун, адъютантом и слугой один в маленьком доме. Мы, пятеро или шестеро гостей, среди них и Мартин Борман, и заведующий Дитрих, а также те две секретарши размещались в находящемся поблизости пансионате.
То, что выбор Гитлера пал на Оберзальцберг как место своей резиденции, казалось, говорило о его любви к природе. Однако, тут я ошибся. Он, конечно, любовался красивым видом, но его больше привлекало величие пропастей, чем симпатичная гармония ландшафта. Может быть, он чувствовал больше, чем показывал. Я заметил, что он не очень радовался цветам и больше ценил их как украшение. Когда депутация Берлинской женской организации где-то в 1934 г. хотела встретить Гитлера на Ангальтском вокзале и преподнести ему цветы, их руководительница позвонила Ханке, секретарю министра пропаганды, чтобы узнать любимый цветок Гитлера. Ханке мне: «Я повсюду звонил, спрашивал адъютантов, но все без успеха. Нет у него!» Поразмыслив немного: «Как Вы думаете, Шпеер? Давайте скажем, эдельвейс? Я думаю, эдельвейс был бы лучше всего. Во-первых, это что-то редкое, и потом, он к тому же с баварских гор. Давайте скажем, просто эдельвейс?» С этой минуты эдельвейс официально сделался «цветком фюрера». Этот эпизод показывает, насколько самостоятельно партийная пропаганда иногда создавала образ Гитлера.
Часто Гитлер рассказывал о больших походах в горы, которые он раньше совершал. С точки зрения альпиниста они были, впрочем, незначительными. Альпинизм или горнолыжный спорт он отвергал: «Как можно находить удовольствие в том, чтобы еще искусственно продлевать ужасную зиму пребыванием на вершинах?» Его нелюбовь к снегу проявлялась вновь и вновь, задолго до катастрофической зимней кампании 1941/1942 г.г. «Я охотнее всего запретил бы эти виды спорта, потому что в них велик травматизм. Но горно-пехотные войска все же набирают пополнение из этих идиотов».
В годы между 1934 и 1936 Гитлер еще совершал длительные прогулки по открытым лесным тропинкам в сопровождении гостей и трех-четырех сотрудников уголовной полиции в штатском из числа группы телохранителей лейбштандарта. При этом его могла сопровождать и Ева Браун, хотя и только в обществе обеих секретарш в конце колонны. Считалось привилегией, если он подзывал кого-либо во главу колонны, хотя разговор с ним тянулся вяло.
Через примерно полчаса Гитлер менял партнера: «Позовите мне заведующего пресс-бюро!» и попутчик возвращался к свите. Шли в быстром темпе, нам часто встречались другие пешеходы, останавливались сбоку, благоговейно приветствовали нас или, чаще всего женщины и девушки, отваживались заговорить с ним. Он реагировал на это несколькими приветливыми словами.
Целью этих прогулок иногда был «Хохленцлер», маленькая горная гостиница, или находившийся в одном часе пути «Шарицкель», где за простыми деревянными столами на открытом воздухе выпивали по стакану молока или пива. Изредка совершали более длительное путешествие; так один раз с генерал-полковником фон Бломбергом, главнокомандующим вермахта. Нам казалось, что обсуждались серьезные военные проблемы, потому что все должны были держаться вне пределов слышимости. И когда мы устроили привал на лесной поляне, Гитлер велел слуге расстелить одеяла довольно далеко, чтобы расположиться там с генерал-полковником — внешне мирная и не вызывающая подозрений картина.
В другой раз мы отправились на автомобиле к озеру Кенигзе, а оттуда на моторной лодке к полуострову Бартоломэ; или мы совершали трехчасовую пешую прогулку через Шарицкель до Кенигзе. На последнем отрезке нам приходилось пробираться через многочисленных гуляющих, привлеченных хорошей погодой. Интересно, что эти люди вначале не узнавали Гитлера в его национальном баварском костюме, потому что едва ли кто-нибудь ожидал увидеть Гитлера среди пешеходов. Только неподалеку от нашей цели, гостиницы «Шиффмайстер» возникал вал поклонников, до которых только потом доходило, кого они только что встретили. Они взволнованно следовали за нашей группой. Мы с трудом добирались до двери, впереди всех быстрым шагом шел Гитлер, прежде чем бывали зажаты в быстро растущей толпе. И вот мы сидели там за кофе и пирогом, а снаружи большая площадь заполнялась народом. Только когда прибывал дополнительный наряд охраны, Гитлер занимал место в открытом автомобиле. Его, стоящего на откинутом переднем сиденье рядом с водителем, левая рука на ветровом стекле, можно было видеть издали. В такие моменты восторг становился неистовым, многочасовое ожидание наконец бывало вознаграждено. Два человека из эскорта шли перед машиной, еще по три с каждой стороны, в то время как автомобиль со скоростью пешехода протискивался сквозь напиравшую толпу. Я, как и в большинстве случаев, сидел на откидном сиденье непосредственно за Гитлером и никогда не забуду этот взрыв торжества, это упоение, бывшее на стольких лицах. Где бы ни появился Гитлер, где бы ни остановился на короткое время его автомобиль, везде в эти первые годы его правления повторялись подобные сцены. Они были вызваны не его ораторским искусством или даром внушения, а исключительно эффектом присутствия Гитлера. В то время как каждый в толпе испытывал это воздействие чаще всего лишь несколько секунд, сам Гитлер подвергался длительному воздействию. Я тогда восхищался тем, что он, несмотря на это, сохранил непринужденность в личной жизни.
Может быть, это и понятно: я был тогда захвачен этими бурями преклонения. Но еще более невероятно было для меня несколько минут или часов спустя обсуждать планы строительства, сидеть в театре или есть в «Остерии» равиоли с божеством, на которое молился народ. Именно этот контраст подчинял меня его воле.
Если всего несколько месяцев назад меня вдохновляла перспектива создавать проекты зданий и осуществлять их, то теперь я был полностью втянут в его орбиту, я безоговорочно и бездумно сдался на его милость, я был готов ходить за ним по пятам. При этом он, по всей видимости, хотел лишь подготовить меня к блистательной карьере архитектора. Десятилетия спустя я прочитал в Шпандау у Кассирера его замечание о людях, которые по собственному побуждению отбрасывают высшую привилегию людей быть суверенной личностью. Теперь я был одним из них.
Две смерти в 1934 г. стали для Гитлера заметными событиями в личной и государственной сферах. После тяжелой болезни, длившейся несколько недель, 21 января умер архитектор Гитлера Троост; а 2 августа скончался рейхспрезидент фон Гинденбург, смерть которого открыла ему путь к неограниченной власти.
15 октября 1933 г. Гитлер участвовал в торжественной закладке «Дома Немецкого Искусства» в Мюнхене. Он забивал памятный кирпич изящным серебряным молоточком, эскиз к которому специально к этому дню сделал Троост. Но молоток разлетелся на куски. И вот, четыре месяца спустя, Гитлер сказал нам: «Когда молоток сломался, я тут же подумал: это плохая примета! Что-нибудь случится! Теперь мы знаем, почему молоток сломался: архитектор должен был умереть». Я был свидетелем многих примеров суеверности Гитлера.
Для меня смерть Трооста тоже означала тяжелую утрату. Между нами как раз начали складываться более близкие отношения, много обещавшие мне в человеческом и одновременно в профессиональном смысле. Функ, бывший в то время госсекретарем у Геббельса, имел другую точку зрения: в день смерти Троста я встретил его в приемной его министра с длинной сигарой и круглым лицом: «Поздравляю! Теперь Вы первый!» Мне было двадцать восемь лет.

Архитектурная гигантомания

Какое-то время было похоже, что Гитлер сам хочет руководить бюро Трооста. Его беспокоило, что дальнейшая работа над планами будет осуществляться без должного проникновения в замыслы покойного. «Лучше всего мне взять в свои руки», — говорил он. В конце концов это намерение было не более странным, чем когда он позднее решил взять на себя командование сухопутными войсками.
Без сомнения, он в течение недель играл мыслью о том, чтобы стать руководителем слаженно работающего ателье. Уже по дороге в Мюнхен он иногда начинал готовиться к этому, обсуждая строительные проекты или делая эскизы, чтобы несколько часов спустя сесть за стол настоящего руководителя бюро и поправлять чертежи. Но заведующий бюро, простой честный мюнхенец с неожиданным упорством встал на защиту дела Трооста, не обращал внимания на поначалу очень подробные предложения Гитлера и сам делал лучше.
Гитлер проникся доверием к нему и вскоре молча отказался от своего намерения; он признал компетентность этого человека. Через какое-то время он доверил ему и руководство ателье и дал ему дополнительные задания.
Он сохранил и свою привязанность к вдове умершего архитектора, с которой его издавна связывали узы дружбы. Она была женщиной со вкусом и характером, часто отстаивавшая свои своевольные взгляды с большим упорством, чем некоторые мужчины, обладающие властью и окруженные почетом. В защиту дела своего покойного мужа она выступала с ожесточением и порой слишком резко, и поэтому многие ее боялись. Она боролась против Бонаца, имевшего неосторожность выступить против троостовой концепции мюнхенской площади Кенигсплатц; она резко напустилась на современных архитекторов, Форхельцера и Абельц, и во всех этих случаях была заодно с Гитлером. С другой стороны, она способствовала его сближению с импонировавшими ей архитекторами, высказывалась отрицательно или одобрительно о людях искусства и событиях в мире искусства и, поскольку Гитлер часто слушался ее, вскоре стала в Мюнхене кем-то вроде арбитра по вопросам искусства. К сожалению, не в живописи. Здесь Гитлер поручил своему фотографу Гофману первичный отбор картин, присылаемых на ежегодную Большую художественную выставку. Фрау Троост часто критиковала однобокость его выбора, но в этой области Гитлер не уступал, и вскоре она перестала посещать эти выставки. Если я сам хотел подарить картину кому-нибудь из моих сотрудников, я поручал своему агенту присмотреть что-нибудь в подвале Дома Немецкого Искусства, где лежали отбракованные картины. Когда я сегодня время от времени встречаю свои подарки в квартирах знакомых, мне бросается в глаза, что они мало чем отличаются от тех, что тогда попадали на выставки. Различия, вокруг которых кипели когда-то такие страсти, с течением времени исчезли сами по себе.
Ремовский путч застал меня в Берлине. Обстановка в городе была напряженной. В Тиргартене стояли солдаты в походном снаряжении, полиция, вооруженная автоматами, ездила по городу на грузовиках. Атмосфера была тяжелой, как и 20 июля 1944 г., которое мне также суждено было пережить в Берлине.
На следующий день Геринга представили как спасителя положения в Берлине. Ближе к полудню Гитлер возвратился из Мюнхена, где он производил аресты, и мне позвонил его адъютант: «У Вас есть какие-нибудь новые чертежи? Тогда несите их сюда!» Это указывало на то, что окружение Гитлера собиралось переключить его внимание на архитектуру.
Гитлер был крайне возбужден и, как я и сейчас полагаю, внутренне убежден, что счастливо избежал большой опасности. В эти дни он снова и снова рассказывал, как он в Визее ворвался в гостиницу «Ханзельмайер», не забывая при этом продемонстрировать свое мужество: «Подумайте только, мы были без оружия и не знали, не выставили ли эти свиньи против нас вооруженную охрану!» Атмосфера гомосексуализма вызвала у него отвращение. «В одной комнате мы захватили врасплох двоих голых молодцов». Он, по всей видимости, был уверен, что благодаря его личному участию в самый последний момент удалось предотвратить катастрофу: «Потому что только я мог это решить. Никто больше!»
Его окружение всеми силами старалось усилить неприязнь к расстрелянным руководителям СА, рьяно сообщая ему как можно больше подробностей из интимной жизни Рема и его свиты. Брюкнер положил Гитлеру на стол меню оргий, которые устраивала развратная компания. Они якобы были обнаружены в берлинской штаб-квартире СА и содержали множество блюд, полученные из-за границы деликатесы, лягушачьи окорочка, птичьи языки, акульи плавники, яйца чаек; к ним старые французские вина и лучшее шампанское. Гитлер иронически заметил: «Ну вот вам и революционеры! И таким-то наша революция казалась слишком вялой!»
После визита к рейхспрезиденту он вернулся очень обрадованный. Как он рассказывал, Гинденбург одобрил его действия, сказав что-то вроде: «В нужный момент нельзя останавливаться и перед крайними мерами. Нужно уметь проливать кровь». Одновременно в газетах можно было прочесть, что рейхспрезидент фон Гинденбург официально поздравил с этим событием своего рейхсканцлера Гитлера и прусского премьер-министра Геринга.
Руководство партии развернуло почти лихорадочно деятельность, направленную на оправдание этой акции. Она продолжалась несколько дней и закончилась речью Гитлера перед специально созванным рейхстагом, которая так изобиловала уверениями в невиновности, что в ней проглядывало сознание вины. Защищающийся Гитлер: ничего подобного мы не встретим в будущем, даже в 1939 г., при вступлении в войну. К оправданиям был привлечен и министр юстиции Гюртнер. Поскольку он был беспартийным и поэтому казался независимым от Гитлера, его выступление имело особый вес для всех сомневающихся. То, что вермахт молча принял смерть своего генерала Шлейхера, привлекло внимание многих.
Фельдмаршал первой мировой войны для буржуазии того поколения был достойным уважения авторитетом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13


А-П

П-Я