https://wodolei.ru/catalog/unitazy/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Как только немецкие войска в 1940 г. заняли Брюссель, мне пришлось поехать туда, чтобы ознакомиться с огромным дворцом юстиции, построенным Пелером (1817-1879), бывшим предметом его мечтаний, хотя он знал его, как и Парижскую оперу, лишь по чертежам. После моего возвращения он заставил рассказать все до мельчайших подробностей.
Это был архитектурный мир Гитлера. Но в конце концов его всегда тянуло на вычурное необарокко, которое культивировал и Вильгельм II со своим придворным архитектором Ине: в принципе, всего-навсего «упадочное барокко», аналогичное стилю, сопровождавшему распад римской империи. Так Гитлер в области архитектуры, точно также как и живописи и скульптуры застрял в мире своей молодости: это был мир 1880-1910 г.г., придавший особые черты его художественному вкусу, как и его политическим и идеологическим представлениям.
Для Гитлера были характерны противоречивые склонности. Так, хотя он открыто восторгался своими венскими кумирами, которые произвели на него большое впечатление в его молодые годы, тут же заявлял: «Только благодаря Троосту я понял, что такое архитектура. Как только у меня появились деньги, я стал покупать у него один предмет обстановки за другим, осматривал его сооружения, интерьеры «Европы» и всегда был благодарен судьбе, явившейся мне в образе фрау Брукман и сведшей меня с этим мастером. Когда у партии появились значительные средства, я заказал ему перестройку и отделку «Коричневого дома». Вы его видели. Какие у меня из-за этого были трудности! Эти мещане в партии сочли это расточительством. А чему я только не научился у профессора в ходе этой перестройки!»
Пауль Людвиг Троост был вестфальцем высокого роста, стройным, с наголо обритой головой. Сдержанный в разговорах, без жестов, он принадлежал к той же группе архитекторов, что и Петер Беренс, Йозеф М. Ольбрих, Бруно Пауль и Вальтер Гропиус, которая в качестве реакции на богатый орнаментами югендштиль создали почти лишенное орнаментов направление, экономно использующее архитектурные средства, и сочетающее спартанский традиционализм с элементами модернизма. Троост, хотя и добивался время от времени успехов на конкурсах, но до 1939 г. ему никогда не удавалось войти в число лидеров.
Какого-то «стиля фюрера» не было, сколько бы партийная печать ни распространялась на эту тему. То, что было объявлено официальной архитектурой рейха, было всего-навсего троостовой трактовкой неоклассицизма, который потом был размножен, видоизменен, преувеличен или даже искажен до смешного. Гитлер ценил в классицизме его преувеличенный характер, тем более, что он считал, что нашел в дорическом роде некоторые точки соприкосновения с его германским миром. Несмотря на это, было бы неверно искать у Гитлера идеологически обоснованный архитектурный стиль. Это не соответствовало его прагматическому мышлению.
Без сомнения, у Гитлера были определенные намерения, когда он регулярно брал меня с собой в Мюнхен на свои строительные совещания. Очевидно, он хотел сделать и меня учеником Трооста. Я был готов учиться и, действительно, многому научился у Трооста. Богатая, но из-за ограничения простыми элементами формы все же сдержанная архитектура моего второго учителя оказала на меня решающее воздействие.
Затянувшаяся застольная беседа в «Остерии» закончилась: «Профессор сказал мне сегодня, что в доме фюрера сегодня распалубят лестницу. Я едва могу этого дождаться. Брюкнер, прикажите подать машину, мы сейчас же поедем туда. Вы, конечно, поедете с нами?»
Он поспешно вбежал на лестницу Дома фюрера, осмотрел ее снизу, с галереи, с лестницы, опять поднялся наверх, он был в упоении. Наконец, были осмотрены все углы стройки, Гитлер еще раз доказал, что точно знает каждую мелочь и размеры всех комнат и как следует ошеломил всех участников строительства. Довольный тем, как продвинулось дело, довольный самим собой, потому что он был причиной и двигателем этих строек, он двинулся к следующей цели: вилле своего фотографа в районе Мюнхена Богенхаузен.
При хорошей погоде там подавали кофе в маленьком саду, окруженном садами других вилл, площадь которого была не больше двухсот метров. Гитлер пытался противостоять искушению съесть кусок пирога, но под конец, отпуская комплименты хозяйке, разрешал положить себе немного на тарелку. Если светило солнце, случалось, что фюрер и рейхсканцлер снимал пиджак и в одном жилете ложился на газон. У Гофманов он чувствовал себя, как дома, однажды он попросил принести томик Людвига Тома, выбрал пьесу и читал ее вслух.
Особенную радость доставили Гитлеру картины, которые фотограф прислал ему на выбор домой. Вначале я просто онемел, когда увидел, что Гофман демонстрировал Гитлеру и что ему нравилось, позднее я к этому привык, но не отказался от коллекционирования ранних романтических ландшафтов, например, Ротмана, Фриза или Кобеля.
Одним из любимых художников Гитлера был Эдуард Грюнцер, который со своими пьющими монахами и управляющими винными погребами вообще-то больше подходил к образу жизни фотографа, чем аскета Гитлера. Но Гитлер рассматривал картины с «художественной» точки зрения: «Как, это стоит всего 5000 марок?» Продажная стоимость картины составляла никак не больше 2000 марок. «Знаете, Гофман, это даром! Посмотрите на эти детали! Грюцнера сильно недооценивают». Следующая картина этого художника обошлась ему значительно дороже. «Его просто еще не открыли. Рембрандт тоже ничего не значил даже много десятилетий спустя после своей смерти. Его картины тогда отдавали почти бесплатно. Поверьте мне, этот Грюцнер когда-нибудь будет цениться так же, как и Рембрандт. Сам Рембрандт не смог бы изобразить это лучше».
Во всех областях искусства Гитлер считал конец XIX века одной из величайших эпох человеческой культуры. Он только считал, что из-за малой удаленности во времени она еще не понята. Но это почитание кончалось там, где начинался импрессионизм, в то время как натурализм Ляйбла или Тома соответствовал практичному вкусу. Выше всех он ставил Макарта, высоко ценил и Шпицвега. В этом случае я мог понять его пристрастие, несмотря на то, что его восхищала не столько широкая и часто импрессионистская манера, сколько скорее жанр, изображение жизни добропорядочных немцев, мягкий юмор, с которым Шпицвег посмеивался над мюнхенскими мещанами своего времени.
Позднее обнаружилось, что эту любовь к Шпицвегу эксплуатировал фальсификатор, это было неприятной неожиданностью для фотографа. Гитлер вначале забеспокоился, какие из его Шпицвегов настоящие, но очень скоро подавил эти сомнения и сказал со злорадством: «Знаете, те Шпицвеги, которые висят у Гофмана, частично являются подделками. Мне это бросается в глаза. Но пусть уж себе радуется». В Мюнхене Гитлер любил подделываться под баварскую мелодику.
Он часто посещал «Чайную Карлтона», заведение, обставленное с поддельной роскошью, с имитированной стильной мебелью и ненастоящими хрустальными люстрами. Он любил его, потому что во время таких посещений жители Мюнхена не беспокоили его, не докучали аплодисментами или просьбами дать автограф, как обычно бывало в других местах. Часто поздно вечером мне звонили из квартиры Гитлера: «Фюрер едет в кафе «Хекк» и просит Вас тоже приехать туда». Мне приходилось вставать с постели без перспективы вернуться туда раньше, чем в 2-3 часа ночи.
В таких случаях Гитлер извинялся: «Я привык долго быть на ногах в годы борьбы. После собраний мне приходилось еще присаживаться с моими ветеранами, и, кроме того, мои выступления так взвинчивали меня, что я все равно не мог бы заснуть до раннего утра».
В противоположность «Чайной Карлтона» в кафе «Хекк» стояли простые деревянные стулья и металлические столы. Это было старое партийное кафе, в котором Гитлер раньше встречался со своими соратниками. Однако, во время своих визитов в Мюнхен после 1933 г. он больше не встречался с ними, хотя они были преданы ему в течение стольких лет. Я ожидал встретить тесный круг мюнхенских друзей, но ничего подобного не было. Напротив, Гитлер бывал скорее недоволен, когда кто-нибудь из ветеранов хотел поговорить с ним и почти всегда умел найти предлог, чтобы отклонить такие просьбы или оттянуть их исполнение. Старые товарищи по партии, безусловно, не всегда умели держать дистанцию, которую Гитлер, несмотря на свою внешнюю приветливость, все же считал приличной. Часто они придавали беседе неподобающе доверительный характер, якобы заслуженное право на интимность больше не сочеталось с исторической ролью, которую Гитлер уже признавал за собой.
Лишь очень редко он посещал кого-нибудь из них. Они к тому времени вступили во владение господскими виллами, большинство из них занимало важные посты. Они встречались только один раз, в годовщину путча 9 ноября 1923 г., которая отмечалась в «Бюргерской пивной». Удивительно, но Гитлер ничуть не радовался таким встречам, а, как правило, выражал свое неудовольствие в связи с этой обязанностью.
После 1933 г. довольно быстро образовались различные круги, далекие друг от друга, но одновременно подсиживавшие друг друга, соперничавшие и презиравшие друг друга. Распространялась смесь пренебрежения и недоброжелательства. Это было связано с тем, что вокруг каждого нового сановника быстро образовывался тесный круг людей. Так, Гиммлер общался почти исключительно со своими подчиненными из СС, где он мог рассчитывать на безоговорочное преклонение, Геринг сгруппировал вокруг себя когорту некритичных почитателей, частично из числа своих ближайших родственников, частично из ближайших сотрудников и адъютантов; Геббельс хорошо чувствовал себя в окружении поклонников из литературных и кинематографических кругов; Гесс занимался проблемами гомеопатического лечения, любил камерную музыку и имел чудаковатых, но в то же время интересных знакомых.
В качестве интеллектуала Геббельс смотрел свысока на необразованных мещан из мюнхенской верхушки, которые в свою очередь потешались над литературным честолюбием спесивого доктора. Геринг считал, что ни мюнхенские мещане, ни Геббельс не соответствуют его уровню и потому избегал любых общественных контактов с ними, в то время как Гиммлер, с его элитарными представлениями об особой миссии СС, что временами выражалось в предоставлении привилегий отпрыскам королевских и графских семей, чувствовал себя намного выше всех остальных. Да и сам Гитлер имел свой собственный узкий круг, состоявший из шоферов, фотографа, пилота и секретарей, с которым он не расставался и состав которого не менялся.
Правда, Гитлер объединял эти центробежные силы политически. Но за его обеденным столом или на просмотрах фильмов после года пребывания у власти ни Гиммлер, ни Геринг, ни Гесс не появлялись настолько часто, чтобы можно было говорить об обществе нового режима. А если уж они приходили, то их интерес был настолько сосредоточен на Гитлере и его милости, что горизонтальным связям с прочими группировками не было места.
Впрочем, Гитлер и сам не поддерживал общественные контакты между представителями высшего эшелона власти. Чем более критическим становилось позднее положение, тем с большим недоверием он наблюдал за взаимными попытками сближения. Только когда все было кончено, впервые встретились, и не по своей воле, еще оставшиеся в живых главы этих замкнутых микромиров в мелкобуржуазной гостинице.
Гитлер в эти мюнхенские дни мало занимался государственными и партийными делами, еще меньше, чем в Берлине или на Оберзальцберге. Чаще всего для обсуждений оставались один-два часа в день. Основное время он проводил в бродяжничестве и фланировании по стройкам, ателье, кафе и ресторанам, сопровождая все это длинными монологами, обращенными всегда к одному и тому же окружению, которое уже по горло было сыто повторением одних и тех же тем и с трудом пыталось скрыть скуку.
После двух-трех дней в Мюнхене Гитлер чаще всего приказывал готовиться к поездке на «гору». На нескольких открытых автомобилях мы ехали по пыльным проселочным дорогам; автобана до Зальцбурга тогда еще не было, но его уже строили как первоочередной объект. В деревенской гостинице в Ламбахе на Химзее в большинстве случаев устраивали полдник с питательным пирогом, перед которым Гитлер едва ли мог устоять. Затем пассажиры второго и третьего автомобилей снова два часа глотали пыль, потому что автомобили в колонне шли плотно один за другим. После Берхтесгаден начиналась крутая горная дорога вся в выбоинах, пока мы не попадали в ожидавший нас на Оберзальцберге маленький уютный дом Гитлера с высокой кровлей и скромными комнатами: столовой, маленькой гостиной, тремя спальнями. Мебель была периода вертико в духе идеализации старонемецкого быта. Она сообщала квартире ноту уютной мелкобуржуазности. Позолоченная клетка с канарейкой, кактус и фикус еще более усиливали это впечатление. Свастики виднелись на фарфоровых безделушках и вышитых поклонницами подушках в комбинации с чем-то вроде восходящего солнца или клятвы в вечной верности. Гитлер смущенно заметил мне: «Я знаю, это некрасивые вещи, и многие из них — подарки. Мне не хотелось бы расстаться с ними».
Вскоре он выходил из своей спальни, сменив пиджак на легкую баварскую куртку из голубого полотна и повязав к ней желтый галстук. Чаще всего тут же начинали обсуждать строительные планы.
Через несколько часов прибывал маленький закрытый «Мерседес» с обеими секретаршами; фройлен Вольф и фройлен Шродер; они обычно сопровождали простую мюнхенскую девушку. Она была скорее мила и свежа, чем красива, и имела скромный вид. Ничто не указывало на то, что она была любовницей властелина: Ева Браун.
Этот закрытый автомобиль никогда не должен был идти в официальной колонне, потому что его не должны были связывать с Гитлером. Секретарши должны были одновременно маскировать поездку любовницы. Меня удивило то, что Гитлер и она избегали всего, что указывало бы на интимную дружбу, для того, чтобы поздно вечером все же подняться в спальни.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13


А-П

П-Я