сантехника со скидкой в москве 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Бракин тоже лег, – поближе к плотно сбитой собачьей стае. По примеру Рыжей положил лапы на морду, – мороз кусал его за нос.
Из-под собачьих тел из колодца теплотрассы поднимались клубы белого теплого пара. Пар не мог подняться высоко, – и опадал вниз холодными белыми иглами.
От собак пахло теплом, немытой, свалявшейся шерстью, мочой, отбросами. Но Бракин вскоре притерпелся к запахам и задремал. Он дремал вполглаза, следил за Рыжей, ворчал, думал, как прогнать собак, как увести их подальше отсюда.
В окнах пятиэтажки начал загораться свет. Значит, уже шесть утра.
ЭТО скоро начнется.
Бракин вскочил, словно ужаленный, сон мгновенно слетел с него. Пора! Пора уходить!
Он с трудом оторвал лапы и живот от снега, – шерсть прикипела морозом, – поднялся и кратко, но настойчиво тявкнул.
Рыжая даже не пошевелилась.
Бракин сделал новую попытку: тявкнул трижды, а потом осторожно ткнул носом Рыжую в бок. Рыжая не глядя, спросонья, тяпнула его за нос. Бракин взвизгнул от боли.
«Дура! – рявкнул он, дрожа от холода и ярости. – Убьют – так тебе и надо!»
Он напоследок куснул Рыжую в бок, быстренько отскочил и потрусил за пятиэтажку. Там был двор, отделенный забором от чьих-то огородов. А в огороде должен же найтись какой-нибудь приют…

С утра над переулком разорались вороны. Да так, что перебудили жителей. Вороны перелетали с дерева на дерево, кружили над дворами, и, сгрудившись где-нибудь на крыше сарая, начинали дикий ор.
Светало медленно, неохотно. Утро словно боялось войти в переулок.
Побоище началось ровно в девять утра.
Баба Надя вышла с ведром за ворота, – до колонки, воды принести, – и с испугу села в снег: прямо за углом ее огорода стоял крытый грузовик, напомнивший ей почему-то «полуторку» военной поры и еще что-то, что она с испугу и по слабому знанию техники отнесла к танкам.
– Ой, – прошептала она, и кинулась назад в дом.
Было еще темно, но по черному небу стремительно неслись невообразимые пернатые облака – и не багровые, и не темно-красные, а какие-то сиренево-фиолетовые, даже чуть ли не розовые.
Баба Надя, спрятавшись за калиткой, оставила амбразуру и выглядывала хитрым глазом. Из кабины танка вышел здоровенный детина в зимнем камуфляже, потянулся и спросил вдруг:
– Ну? Чего смотришь?
Но не на ту бабу Надю он нарвался. Совсем не на ту. Баба Надя распахнула калитку, отставила ведро назад, упёрла руки в крутые бока, и визгливым голосом завопила:
– А вы кто? А вам чего надоть? Ишь, въехали на танках, куда их не звали, да еще и смотреть запрещают!
Военный не сразу оправился от такой скороговорки, произнесенной к тому же с невыразимым пылом.
Он подошел поближе.
– И не подходи! – взвизгнула баба Надя, немедля прячась за калитку. – Щас вот кобеля спущу, – он те штаны-то поправит!
Военный отступил на шаг, откашлялся и сказал мирным голосом:
– Мы тут, бабуля, не по доброй воле. У нас приказ. Служба у нас такая, понимаешь? Так вот, по этому приказу велено сопроводить сводную бригаду «Спецавтохозяйства» по отлову бродячих животных.
Баба Надя долго переваривала этот монолог. Потом – военный аж подпрыгнул от неожиданности, – взвизгнула:
– Так вы чо – живодеры?
– Да не-ет. Я же вам объясняю, мы сопровождаем…
– Живодеры, значит, – утвердилась в своем мнении баба Надя. И внезапно, набрав в грудь воздуха, завизжала на всю улицу:
– Слышь, Клава! Живодеры приехали! В нашем ауле собак будут душить!
Из-за противоположного забора, к удивлению военного, сразу же высунулось востроносое, в полушалочке, личико.
– Ты спрячь свою Динку, или как ее! – продолжила баба Надя.
– Дык спрятала уже! – пронзительным фальцетом завизжала в ответ баба Клава.
Та-ак, – подумал военный. Фактор внезапности сам собой отпадает.
Каждый переулок был заперт с обеих сторон самой разнообразной техникой: от мусоровозов и бульдозеров «Спецавтохозяйства» до грузовиков вызванной на подмогу воинской части и, конечно, милицейских машин. Милиция и военные, правда, в дело не вмешивались, они вообще тут были как бы в стороне. Они стояли кучками, курили, балакая между собой, а само дело их словно не касалось. Но когда с подвыванием на них наскочил пес, изгнанный из какого-то ночлега «живодерами», милиционеры отреагировали мгновенно: несколько ударов дубинками, – и пес отлетел в сугроб и затих.
Собаколовы прочесывали местность методично, со своими громадными сачками и сетками. Они шли по четверо, а позади шагал милиционер с автоматом и опасливо косился по сторонам.
Между тем уже рассвело. Фиолетовые упругие тучи превратились в сырые тяжкие облака. И внезапно стоявший много дней мороз спал. Казалось, это произошло чуть ли не мгновенно. Только что звенели провода и потрескивали деревья, – и вот уже изморось пала на них. Белыми стали и автомобили, и бульдозеры, и заборы, и даже кацавейка бабы Нади, которая, заняв пост на крыше своего низенького – под мотоцикл – гаража неотступно следила за военными действиями, при этом громко делясь с соседями своими соображениями.
Но эти соображения заглушал истошный собачий вой и визг. Вой поднимался все выше над поселком, достиг уже товарной станции и дальних многоэтажек, так что люди стали выглядывать из окон.
Собаколовы, вбрасывая в «воронок» еще советских времен очередную жертву, выглядели слегка виноватыми, и по сторонам не глядели.
– Душегубы-то, слышь, – кричала баба Надя бабе Клаве, – уже на Стрелочный зашли. Возле дома бабы Маруси кого-то изловили!
Баба Клава, по причине малорослости, ничего не видела, и поэтому с напряжением внимала визгу соседки.
Машин-собаковозов было две. И они беспрерывно курсировали между поселком и недалеким отсюда мусороотвалом. Внутрь фургонов были введены выхлопные трубы, и на мусороотвале мертвых собак крючьями вытаскивали рабочие и нанятые бомжи и сбрасывали в глубокую шахту – знаменитую «трубу Беккера». В этой самой трубе трупы бродили, как старый виноград, и как бы самопереваривались.
Труба стояла неподалеку от собачника – хлипкого сооружения из досок. Там обычно держали отловленных собак, когда не было прямого приказа «душить». Или когда некоторым, после душегубки, удавалось выжить.

– Вы хоть душегубку-то свою не включайте! – чуть не плача, кричала смотрительница питомника тетя Галя, женщина с обветренным, распухшим лицом. Она вытирала нос громадной рукавицей, и начинала причитать:
– Ить некуда уже толкать. Все клетки полные. Я счас вольер открою, – пускайте их туда!
Собаколовы, и без того пускавшие газ через раз, стали молча выпускать живых в вольер – небольшое загаженное помещение без крыши, предназначенное, по идее, для выгула бездомных собак.
В самом питомнике, – или, точнее, отстойнике, – собаки были набиты в клетки до отказа. Большая часть из них, от усталости и голода, лежали друг на друге вповалку, лишь иногда слабо огрызаясь на соседей.
Тетя Галя ругала собак матом, сморкалась, и выходила на подъездную дорогу – встречать очередную машину.
Вокруг, насколько хватало глаз, высились припорошенные снегом мусорные холмы. По ним, привлеченные шумом, медленно спускались местные обитатели – бомжи.
– Что за шум, хозяйка? – спросил толстый краснорожий бородач в каком-то нелепом, обрубленном снизу тулупе.
Из сторожки вышли дежурный и начальник смены, которого специально вызвали сегодня на работу и велели «одеться соответственно».
Начальник смены, молодой парень, оделся соответственно: в черное долгополое пальто с белым кашне, из-под кашне виднелась белая рубашка с галстуком, на голове – теплая кепка с «ушами».
Появление бомжей в планы начальства, видимо, не входило.
– Зачем тут это чмо? – сердито спросил он у дежурного.
– Так местный, – вполголоса пояснил тот. – Предводитель ихний. Давно тут живет. Помогает, когда надо.
Начальник покачался с пяток на носки тупоносых черных туфель.
– Знаю я, как он вам помогает, – сказал он. – Убери его. Не дай Бог, вся кодла из конторы приедет проверять. Да еще, я слыхал, мэр может пожаловать. Собы-ытие! – саркастически протянул он. – Десять лет собак разводили, а теперь решили сразу всех передушить.
– Трубы не хватит, – задумчиво сказал дежурный.
– А они трамбовать будут! – хохотнул начальник.
Повернулся к бомжу.
– Эй, как тебя, Борода! Сегодня неприёмный день. Сам уходи, и своих предупреди, чтоб не высовывались.
Борода миролюбиво сказал: «Понял, начальник!» – и полез вверх по мусорному монблану, пока не исчез в морозном тумане, который окутывал вершины рукотворных гор.
Начальник поглядел на нескольких рабочих в ватниках и телогрейках, которые с ломами и лопатами ковырялись у подножия свежей мусорной кучи: делали вид, что работают.
– Холодно, – сказал начальник. – Пойдем, что ли, ещё по маленькой.
А тетя Галя сидела на крылечке питомника, подперев голову рукой в огромной рукавице, и потихоньку плакала.

Вой над поселком постепенно начинал стихать. Уже одна из собаковозок стояла без дела, водители военной техники бродили вокруг машин, а начальство стояло отдельной кучкой на «главной площади» поселка – на конечной остановке автобуса, где были несколько магазинов и почта. Эта могучая генеральская кучка уже изрядно замерзла. И позволила себе распить бутылочку коньяка: генеральские лица стали морковного цвета.
Внезапно послышался звон и грохот. В доме, стоявшем довольно далеко от генералов, там, где обернутые фольгой трубы теплотрассы образовывали арку, внезапно вылетело окно, брызнуло стекло. Из окна во двор метнулся темный собачий силуэт.
– Что это там? – строго спросил один из генералов, повернув голову.
Не дождавшись ответа, поманил пальцем старшего офицера, который стоял неподалеку, тоже в кучке офицеров. Офицер торопливо сунул пластиковый стаканчик товарищу, вытер губы и подбежал.
– Что там? Слышал звон?
– Так точно, товарищ генерал-майор!
– Выясни!
Офицер трусцой ринулся в переулок, за ним поспешали двое омоновцев.
Они добежали до дома, где послышался звон, заглянули через забор. В доме выхлестало окно, занавеска вывалилась наружу. Во дворе никого не было.
Офицер замешкался, не зная, что предпринять. И, пока он так думал, опершись рукой о покосившийся забор, внезапно перед самым его лицом появилась страшная морда. В первую секунду офицер подумал: «черт!», – потом, уже выхватывая из кобуры ТТ, разглядел – это был человек. Странный, прямо скажем, но все-таки человек.
Он был небрит, и не просто небрит: казалось, лицо было покрыто мохнатой шерстью.
– Э-э… – протянул офицер. – Ты чего, хозяин?
Существо молчало, тяжело дыша.
– Двери, что ли, не хватило – в окно вываливаешься? – спросил кто-то.
– Да он, видать, с перепою, – отозвался другой омоновец.
Офицер выслушал всех, еще раз поглядел на человека. Человек тяжело дышал, изо рта разило чем-то тошнотворным. Руки он прятал за пазухой телогрейки.
– Ладно, обойдемся без скандала, – сказал офицер мохнатому. – Иди спи. Да окно одеялом завесь, – выстудишь избу-то.
Существо качнулось, напряглось. В зловонном рту заклокотало, и низкий, хриплый голос отчетливо произнёс:
– Оставь.
Офицер уже повернулся было уходить, но остановился.
– Чего «оставь»?
Существо опять качнулось, словно слова давались ему с трудом:
– Оставь нас в покое, – выговорило оно.
– Да я тебя и не трогаю!.. – начал было офицер, и осёкся. Прямо на него глядела медвежья морда с открытой пастью, и из пасти капала слюна.
Офицер отскочил, путаясь в кобуре. Омоновцы подняли автоматы, повернулись к начальнику, ожидая команды. Но команды не последовало: пока офицер вытаскивал пистолет, снимал с предохранителя, – медведь исчез. Исчез, будто его здесь и не было. Пустой белый двор с навесом. Под навесом, – тележка с алюминиевой бочкой – по воду ходить; аккуратная поленица берёзовых дров. Лопата для снега… Двор как двор.
Только занавеска, вывалившись из окна, шевелилась на ветру. Да под окном поблёскивали рассыпанные осколки стекла.
– Тьфу, зараза… – перевёл дух офицер. – Иван! Позови сюда участкового. Пусть всё проверит. Леший тут, что ли, живет?.. Вот же гадство, как напугал.
Он совал ТТ в кобуру, но рука так дрожала, что пистолет никак не слушался.

Джулька проснулся. Он лежал, не шевелясь, лишь слегка водил одним чутким, как локатор, ухом. Сквозь тявканье, визг, рычанье бродячих собак Джулька ясно чувствовал, что переулок заполнен чужими, непрошеными гостями.
Джулька полежал, прислушиваясь, соображая. Вздохнул и поднялся на нетвердые ещё лапы. Толкнул мордой хлипкую дощатую дверцу. Щеколда легко опустилась от толчка и Джулька выбрался на свет.
Свет был ослепительным. Белый снег, белое небо, – белый, белый мир. Джулька потянул воздух носом. Да, сегодня в мире творилось что-то неладное. Совсем, совсем неладное.
Джулька прошел по тропинке, пробитой Андреем в сугробах, вышел в огород, и неторопливо побрел к забору, отделявшему двор от улицы.
Пока он болел, и конуру, и площадку перед ней в углу огорода изрядно занесло снегом. Джулька поворчал, и упал прямо в снег, прижимаясь боком к забору.
За забором слышался шум: скрипел снег под чужими, уверенными шагами, в отдалении фырчали моторы. Лаяли охрипшие собаки и доносились человеческие голоса.
Джулька лежал, принюхиваясь, с равнодушным видом, полуприкрыв глаза. Он уже знал, что сейчас произойдет. Он предвкушал, он наслаждался предчувствием великого представления.
И вот шаги приблизились. Тяжелые, чужие шаги.
Джулька почти неохотно приподнялся, упёрся передними лапами в доски и высунул голову.
Генерал-майор Лавров, совершавший обход поля боя, не особенно торопился. Мороз спал, да и коньячок, устроившись в обширной утробе, приятно согревал изнутри. Вся свита нестройно брела в субординационном отдалении, разглядывая заборы, голые деревья, старух, торчавших в запотевших окошках.
– Деревня и деревня, – сказал кто-то. – Никогда бы не поверил, что до центра города отсюда – двадцать минут.
– Э-э, ты еще на Втором поселке не был! Во где зона! В смысле, по Стругацким – экологического бедствия, – подхватил второй офицер.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47


А-П

П-Я