https://wodolei.ru/catalog/mebel/rakoviny_s_tumboy/40/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Движение возмущения пробежало в группе пассажиров. Полицейский наряд сжал кольцо.
– Очень хорошо! Прекрасно! – сказал коррежидор. – Вы свободны. Я удовольствуюсь тем, что уведу сопротивляющихся и заключу их в тюрьму, пока губернатор не решит. Городовые, начинайте перекличку.
Всякое сопротивление становилось невозможным. Один за другим пассажиры сходили в свои каюты в сопровождении полицейского. Тогда-то выяснилось назначение двух женщин, привезенных коррежидором.
Коррежидор обошел весь пароход. Канаты были переворочены, люди взбирались на марсы до самых клотиков. Ни один уголок не был забыт во время обыска, произведенного с удивительной тщательностью.
– Разрешается свободное сообщение с землей, – едко заметил он наконец Томпсону, направляясь к трапу.
– Мы, значит, можем съехать на берег?
– Да.
– И покинуть остров? – допытывался Томпсон.
– Для этого, – сухо отвечал коррежидор, – вам придется подождать, пока мы не получим ответа на доклад, который немедленно пошлем на остров Терсер.
И пока Томпсон стоял на месте как вкопанный, коррежидор исчез, уводя с собой полицейский наряд, досмотрщиков и досмотрщиц. Только десять городовых с надзирателем остались с поручением стеречь арестованный пароход.
За обедом разговор был оживленный. Все единодушно и строго осуждали поведение португальского правительства. Задерживать «Симью» до обыска еще куда не шло! Но после!..
Однако все приедается, и злоба тоже. Скоро Алиса смогла среди относительного успокоения рискнуть передать попутчикам приглашение хорошенькой Таржелы. Встречено оно было лучше, чем можно было бы рассчитывать со стороны раздраженных туристов. Вынужденные оставаться на пароходе весь день, они с удовольствием приняли перспективу ночной прогулки и оригинального зрелища.
Таким образом, около девяти часов почти в полном составе вошли они в зал, где Таржела праздновала союз с милым своим Жоакимо и где около сотни мужчин и женщин плясали под звуки веселой музыки.
Англичан встретили радостными кликами. Не они ли были истинными виновниками счастья молодых людей? Без их присутствия свадьба не была бы полной.
На минуту прерванные танцы возобновились. Кадрили следовали за польками, вальсы за мазурками. К одиннадцати часам поднялся общий крик:
– Ландун! Ландун!
По этому сигналу все образовали круг, и Таржела с Жоакимо сочли долгом удовлетворить своих друзей, исполнив национальный танец, к которому азорцы всех классов питают истинную страсть.
Ландун – родной брат испанского болеро. Те же топанья на месте, те же гибкие откидыванья тела, те же мятежные, вызывающие лица. Надо полагать, Таржела искусно исполнила этот характерный танец, потому что долгие рукоплескания приветствовали молодую чету, когда кастаньеты замолкли.
К полуночи торжество было в разгаре. Файальское вино привело танцующих в крайне веселое настроение. Пассажиры «Симью» собирались уходить.
Однако прежде Алиса, посоветовавшись с товарищами, решила привести в исполнение пришедшую ей в голову мысль. Так как случай впутал их в судьбу этих молодых людей, то почему бы в добром, сердечном порыве не закончить то, что они начали? Таржела, так невинно просившая их покровительства, получила его. Конечно, с таким бойким парнем, как Жоакимо, молодая чета имела все шансы преуспевать. Но во всяком случае денежная сумма, которую туристам нетрудно было собрать между собой, облегчила бы ее будущее. Это было бы приданым Таржелы, и Жоакимо, став ее счастливым супругом, в то же время сделал бы хорошее дельце. Выдать замуж Таржелу – хорошо; обеспечить ее – еще лучше.
Блокхед первый разорился на два фунта стерлингов, что составляет порядочную сумму для бакалейщика, а Сондерс, Томпсон и Тигг не сочли возможным дать меньше.
Рожер галантно передал милой пассажирке пять французских луидоров, или сто франков.
Хамильтон, который, несмотря на свой неприятный характер, в сущности, имел доброе сердце, сократил по этому случаю свой капитал на четыре фунта стерлингов.
Алиса горячо поблагодарила щедрого баронета, потом, продолжая благотворительный сбор, она почувствовала себя неловко, очутившись перед Робером.
Не сказав ни слова, ничуть не устыдившись скромности своего приношения, Робер с жестом, полным гордого изящества, передал хорошенькой собирательнице пожертвований португальский мильрейс (шесть франков), и Алиса вдруг почувствовала, что помимо своей воли покраснела до корней волос.
Рассерженная своей слабостью, причины которой не могла объяснить, Алиса поблагодарила Робера и, быстро отвернувшись, подошла к следующему пассажиру.
Это был не кто иной, как благородный дон Ижино. Если Хамильтон держался по-княжески, то дон Ижино – по-королевски. Кредитный билет в сорок фунтов стерлингов – таков был дар, который он вручил миссис Линдсей, Быть может, он проявил слишком много тщеславия, быть может, разворачивал этот билет так, чтобы все могли его видеть, с медлительностью, осуждаемой хорошим тоном, но это уж грешок южанина, и Алиса не остановилась на такой мелочи.
Наэлектризованные таким примером, другие пассажиры тоже щедро раскошелились. Никто не отказывал в приношении, более или менее крупном, сообразно своему состоянию.
По окончании сбора Алиса торжественно провозгласила итог в двести фунтов стерлингов. Это был превосходный результат. Чтобы получить его, чтобы так закруглить сумму, Алиса сама сделала крупный взнос. Но она не подражала тщеславной показушности дона Ижино, и никто даже не знал, сколько она дала.
Из того же чувства скромности и добровольного самоустранения она не захотела лично передать новобрачной неожиданное приданое, а поручила это молодой нелюдимой чете, совершавшей на «Симью» такое своеобразное путешествие. В этот вечер молодые случайно находились в общей компании, и поручение это им досталось по праву.
Англичанка и преподнесла португалке приданое, только что составленное для нее, сопровождая подарок горячим поцелуем. Однако она не захотела утаить имя доброй пассажирки, которой в действительности Таржела была обязана признательностью. Алисе пришлось принять пылкую благодарность новобрачных. Пять тысяч франков составляли для них состояние, и никогда они не могли забыть доброй феи, обеспечившей их будущность.
Другим пассажирам тоже досталась своя доля в этом порыве благодарности. Таржела, обливаясь слезами, переходила от одного к другому, а Жоакимо, потеряв голову, пожимал всем руки.
Надо было, однако, уходить.
С большим трудом уняли волнение новобрачных, и туристы направились к дверям зала среди восторженных кликов.
До самого выхода Таржела и Жоакимо провожали их, сторицей платя им за благодеяние восхищенным чувством. И когда они уже успели выйти, молодые еще долго оставались у порога, держась за руки, вперив глаза во мрак ночи, глядя, как исчезают эти случайные посетители, эти туристы, продолжающие свое путешествие, которое в силу доброго дела, посеянного в одном из уголков необъятного мира, не могло отныне считаться бесполезным.

Глава двенадцатая
Странное влияние морской болезни

Когда пассажиры, оставив Таржелу и ее счастливого мужа, вернулись на пароход, то нашли на нем пятерых полицейских, приставленных для наблюдения за пассажирами и ходивших по палубе, в то время как пятеро их товарищей в матросской каюте и офицер в предоставленной ему комнате предавались сладкому сну. А между тем, несмотря на такой бдительный надзор, «Симью», когда взошло солнце, свободно плыл по беспредельному морю в тридцати милях от острова Св. Михаила.
Чтобы бежать, на этот раз не нужно было бравировать португальскими пушками. Все свершилось само собой, под прикрытием густого тумана, который к двум часам утра окутал море непроницаемой завесой. Поручик и пятеро из его людей спали, запертые на ключ, другие пятеро были захвачены, и «Симью» спокойно ушел, точно приказа губернатора и не существовало.
Через час выпущенный офицер увидел, что вынужден подчиниться закону победителей и пойти на постыдную капитуляцию. Люди его были обезоружены, и «Симью» увозил их с целью высадить на Мадейре.
Удрученный внезапной неудачей, несчастный поручик прохаживался с озабоченным видом, думая лишь о том, насколько это приключение повредит его карьере.
Капитан Пип тоже не искал отдыха, вполне, однако, заслуженного. Помимо опасности, грозившей со стороны группы рифов под названием Муравьи, сама погода требовала его присутствия. Хотя шторма, собственно говоря, не предвиделось, море все же было необыкновенно бурным. «Симью» шел против течения едва продвигаясь, с тяжелой килевой качкой.
Если капитан брал на себя, таким образом, все заботы, то, по-видимому, для того, чтобы другие пользовались покоем. Таково было по крайней мере мнение Томпсона, который со спокойной совестью крепко спал со времени отъезда. Но вдруг от прикосновения чьей-то руки к его плечу он вздрогнул и проснулся.
– Что такое? Который час? – спросил он, протирая себе глаза.
Тогда он увидел черное лицо второго метрдотеля, Сандвича.
– Лакей из пассажирского помещения послал меня предупредить вас, что страшные стоны слышатся из каюты, занимаемой португальским бароном и его братьями. Он боится, что они сильно больны, и не знает что делать.
Томпсон подумал, что дело, должно быть, серьезное, если решили его разбудить.
– Хорошо. Я иду туда, – ответил он с досадой.
Когда он попал в каюту португальцев, то не пожалел об этом. Дон Ижино и братья его, казалось, были действительно очень больны. Багровые, с закрытыми глазами, с лицами, покрытыми холодным потом, они лежали навзничь, наполняя каюту нестерпимыми, удручающими стонами. Страдания их, вероятно, были невыносимы.
– Какой ужасный концерт! – пробормотал Томпсон.
При первом взгляде он, однако, успокоился, узнав признаки морской болезни, вызванной зыбью. Хотя и более сильное, чем обыкновенно, страдание это еще не становилось более опасным.
Тем не менее человечность требовала прийти на помощь беднягам, и Томпсон, к чести его будь сказано, не изменил этому долгу. Целый час он ухаживал за ними, и не по его вине старания эти оставались бесплодными.
В самом деле, казалось, состояние троих братьев ухудшалось. Кроме того, Томпсон с беспокойством заметил симптомы, которых обыкновенно не бывает при морской болезни. Время от времени лица больных от багрового цвета переходили к красному. Тогда они как будто делали сверхчеловеческие усилия, но вскоре падали в изнеможении, со свистящим дыханием, похолодевшей кожей, мертвенно-бледным лицом.
В семь часов утра Томпсон счел их положение настолько критическим, что велел разбудить Робера, испытывая потребность посоветоваться с ним.
К несчастью, Робер не мог подать своему начальнику никакого совета, и оба они вынуждены были признать себя бессильными помочь больным, к которым начинало более подходить определение «умирающие».
– Надо, однако, испробовать что-нибудь, – сказал Робер, когда уже было часов восемь. – Если бы попытаться вызвать у них рвоту, останавливающуюся на полпути…
– Как же? – спросил Томпсон. – Знаете вы какое-нибудь средство?
– Горячей водой, – предложил Робер.
– Попробуем! – воскликнул Томпсон, уже терявший голову.
Сильное средство, указанное Робером, тотчас же оказало действие. После второго же стакана горячей воды ухаживавшие за больными убедились в действенности своего лечения.
Но что же увидели Робер и Томпсон? Сомнение легко было выяснить. В воде не имеется недостатка. Чашки опять были тщательно вымыты, и тогда… тогда ослепительное зрелище представилось им!
Изумруды, рубины, бриллианты – более пятидесяти драгоценных камней бросали лучи свои из глубины загрязненных чашек!
Растерявшись, Томпсон и Робер безмолвно переглядывались. В одно мгновение для них все стало ясно. Вот они, воры-святотатцы, унесшие распятие на острове Терсер, – главные по крайней мере, и азорская полиция не ошибалась, обвиняя «Симью» в том, что он служил им убежищем! Какой иной тайник, чем желудок, могли найти виновные, когда им грозил обыск на острове Св. Михаила?
Робер первым овладел собой.
– Тайна эта слишком велика, чтобы нам можно было одним обладать ею, – сказал он. – Поэтому я просил бы вас пригласить одного из ваших пассажиров, хотя бы преподобного Кулея.
Томпсон согласился и послал слугу за почтенным священником.
Когда последний вошел в каюту, где тяжело дышали братья де Вейга, положение было то же самое. Не могло ли, однако, случиться, что воры еще хранили в глубине своих желудков несколько похищенных драгоценных камней! Чтобы убедиться в этом, оставалось только продолжать лечение, уже оказавшееся столь успешным.
Вскоре более трехсот драгоценных камней, большей частью превосходных бриллиантов, были извлечены из утроб португальцев этим оригинальным способом.
Трое больных, избавленных от своей тайны, по-видимому, почувствовали значительное облегчение. Если они еще страдали, то теперь лишь от обыкновенной морской болезни. Тогда об этом странном происшествии составлен был протокол, врученный на хранение пастору Кулею; потом камни, последовательно сосчитанные тремя понятыми, были переданы Томпсону, который, заперев их на ключ, отправился за поручиком, всего несколько часов тому назад вынужденным совершить позорную капитуляцию.
Но когда администратор выходил из каюты, перед ним выросла тень, и тень эта была – неизбежный Сондерс в сопровождении сэра Хамильтона; оба держались с достоинством, спокойно и сурово, как и подобает недовольным пассажирам.
– Одно слово, сударь, – сказал Сондерс, останавливая Томпсона. – Нам хотелось бы знать: до каких пор рассчитываете вы продолжать свои шутки?
– Какие шутки? – нетерпеливо пробормотал Томпсон. – Что еще тут?
– Какой тон вы принимаете! – воскликнул Хами-льтон высокомерно. – Да, мы желаем, наконец, знать, долго ли вы будете еще так дерзко нарушать все обещания программы, которой мы имели глупость поверить?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51


А-П

П-Я