https://wodolei.ru/catalog/vanny/150na70cm/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Скоро придут-то? — спросила Андара, желая поскорее избавиться от Баланды.
— Успеем,— ответила та,— сейчас он пока доносы разбирает, так что часу в десятом-одиннадцатом, не раньше, заявится со своими сбирами. Мне Блас Портеро сказал, а он-то все про этих крючкотворов знает, даже когда кто у них на Лас-Салесас задницу почесал. Так что успеем и вымыть, и подчистить, будто и не было здесь этой охальницы. А вы, сеньор Доброхот, только мешаться тут будете. Пойдите-ка лучше прогуляйтесь.
— Нет, у меня дела,— сказал дон Назарио, надевая четырехугольную шапочку.— Сеньор Рубин из Сан-Каэта-но просил меня зайти после девятины.
— Ну и ступайте, ступайте... Мы сейчас воды наносим... А ты гляди, не обронила ли где подвязку или пуговицу, а может, шпильку или еще какую пакость — ну, ленту там иль окурок... А то ведь в хорошенькую историю втравишь нашего ангела... Ну, дон Назарин, вы просто красавчик... Идите, идите. Мы тут со всем управимся.
Клирик ушел; женщины стали прибираться.
—- Ищи, ищи, перетряхивай тюфяк, может, завалилось что,— торопила Эстефания.
— Слушай, Эстефа, я во всем виновата, мой грех... приютил меня святой отец, и не хочу я, чтоб из-за духов этих распроклятых его по судам затаскали: мол, кто да что... А раз моя вина, я и вымою тут все сама, духа этого ни капелюшечки не останется... Часу в десятом, говоришь?.. Ну, время есть, так что ты иди —- своими делами займись, а я одна справлюсь. Увидишь — заблестит все...
— Ладно, пойду накормлю медовщиков да еще четырем из Вильявисьосы надо сготовить... Воду я тебе дам, а дальше уж...
— Да ты не хлопочи, хозяйка. Что мне — самой воды не принести? Вон с угла и натаскаю. Ведро есть. Укроюсь платком — кто меня узнает?
-— И то верно; ты иди, и я пойду готовить. Скоро обернусь. Ключ в двери будет.
— Зачем мне ключ, оставь при себе. Наношу воды — глазом не успеешь моргнуть... И вот чего еще: дай песету.
— Да зачем тебе, чучело?
— Так дашь? Дай или одолжи — я свое слово сдержу. Хочу просто выпить стаканчик да сигаретой разжиться. Врала я хоть раз?
— Хоть раз? Да чтоб не соврать, ни разу не было, чтоб ты не соврала. Ладно, не канючь, держи свою песету и помалкивай. Делать что — сама знаешь. И давай — за работу. Я пошла. Жди меня тут.
С этими словами грозная амазонка удалилась, а вслед за ней, через минуту-другую, выскользнула и вторая чертовка, зажав в кулаке две песеты (свою и взятую у подруги) и прихватив на кухне бутыль и небольшой бидончик. На улице стояла темень — хоть глаз выколи. Свернув на улицу Святой Анны, Андара исчезла в потемках, но скоро показалась вновь, по-прежнему пряча под платком оба сосуда. С беличьей ловкостью она вскарабкалась по узкой лестнице и шмыгнула в дом.
Дальнейшее произошло очень быстро, минут за десять, не больше: притащив из клетушки рядом с кухней охапку соломы, вытащенной из рваного матраса, Андара разбросала ее топчаном и щедро полила керосином, который она набрала в бутыль и бидончик. Но этого ей показалось мало, и, испоров ножом второй матрас, тоже соломенный, тот
7* самый, на мягких выпуклостях которого она спала все эти ночи, драконица взгромоздила еще одну кучу соломы на сам топчан, для пущей верности побросав сверху дерюжные чехлы от тюфяков и прочие попавшиеся под руку тряпки, не забыв окропить керосином комод, славную викторианскую кушетку и даже табурет. Устроив сей погребальный костер, ока достала спички и — пш-ш-ш!.. Как полыхнуло, у, хреновина! Она открыла окно, чтобы глотнуть свежего воздуха и застыла, зачарованно глядя на дело своих рук; только почувствовав, что задыхается в густом дыму, она выбежала наконец из комнаты. Захлопнув за собой дверь, она остановилась на верхней ступеньке лестницы — еще раз взглянуть, как ярится пламя, как рычит, как набухает черными клубами дым, окутывая жилище отца Назарина,— и, стремглав слетев с лестницы, молнией метнулась в ворота, бормоча: «Вот вам... нюхайте-ка теперь... у, хреновина!»
Вниз по Растро она добежала до улицы Карнеро, а там и до Речной и остановилась, глядя в ту сторону, где должен был находиться пансион Баланды. На душе у нее было неспокойно, она хотела поскорее увидеть большой столб дыма, который свидетельствовал бы об успехе ее пиротехнической затеи. Если дыма нет, значит, соседи бросились тушить огонь... Да только попробуй такое потуши, никаким чертям так не раскочегарить, а она — в два счета! Несколько минут прошло в тревожном ожидании; вглядываясь в темноту, Андара думала о том, что если пламя не разгорится, то подвиг ее не только никого не спасет, а лишь окончательно все погубит. Сама она была готова ко всему — даже сгнить в остроге, но ни за что не хотела, чтобы от клеветы и поклепа пострадал божественный Назарин, чтобы говорили, будто спутался он... Но вот, слава тебе господи! Над крышами поднялся черный столб дыма, черный, как душа самого Иуды; свиваясь и развиваясь, наводя ужас, поднимался он к небу, и, казалось, вещал,' вторя Андаре: «Вот вам, нюхайте теперь!.. Смотри, Хаме-лия, 'нос не прижги, такса сиволапая!.. А вы, сеньоры сбиры, крючкотворы судейские, плохо, мол, пахнет -— так я вам устрою «прикурию», голова кругом пойдет!.. Что — пахнуло паленым, поковыряйтесь-ка теперь в золе, красавчики!..»
Пора было уходить, и, уже добежав до Аргансуэлы, она увидела огонь. Над крышами дальних домов колыхалось красноватое зарево — при виде его драконица ощутила прилив гордости, свирепой, торжествующей. «Ладно, пусть она и чучело, и пугало — как хотите называйте,— но есть у бедолаги совесть, и не может она по совести допустить, чтоб чернили хорошего человека из-за какой-то там шпильки или из-за духов вонючих... Нет уж, первым делом совесть должна быть чистая. Гори, град Троянский!.. А ты не переживай, не печалься, отец Назарин, не больно много ты и потерял — таких крысятников кругом полно...»
Пожар становился все величественнее. По улице навстречу Андаре спешили, обгоняя друг друга, зеваки; ударили в колокола. В прихотливо чередующихся видениях Андаре по временам казалось, что это она сама звонит в них. Дон! Дон! Дон!..
— Ну и дурища же эта Баланда! Думает, скверный дух можно водой отмыть! Дудки, водой тут не поможешь! Скверный дух только огнем можно вывести... у, хреновина!
V
Четверти часа не прошло, как это исчадие ада в юбке покинуло жилище дона Назарио, а уж огонь бушевал здесь вовсю, пожирая все, что ни попадалось ему в тесных закоулках. Перепуганные насмерть соседи столпились во дворе, но прежде чем появились ведра с водой — первое и основное средство борьбы с огнем при мелких пожарах,— огонь и дым уже рвались в окна, не давая приблизиться ни единой живой душе. Жильцы суетились, бегали взад-вперед, вниз-вверх, решительно не зная, что предпринять; женщины визжали, мужчины ругались. Был момент, когда пламя, казалось, утихло и не показывалось из комнаты; пользуясь этим, несколько смельчаков попытались подняться по узкой лесенке, другие пробовали залить огонь через окна, выходящие на галерею. Окажись здесь в эту минуту хорошая, мощная помпа — пожар удалось бы потушить; но пока пожарные собирались прийти на помощь, успел заняться весь дом, и обитатели его, не спасись они вовремя, могли бы изрядно подкоптиться. Спустя полчаса из-под «и»репицы показались кудрявые струйки дыма (в конструкции здания второй этаж и чердак составляли единое целое), и уже не оставалось сомнений, что пламя добралось до пропил. Ну, а что же пожарные со своими помпами? О господи! К тому времени, как они появились, крыша уже рухнула, а галерея и северное крыло пылали, как охапка Хвороста. Казалось, что вся постройка — просто трут, круги посыпанный порохом; огонь пожирал ее с жадностью голодного зверя; горело трухлявое дерево, штукатурка и даже сами кирпичи — вся эта гниль, покрытая вековой коростой жирной грязи. Дом горел весело и яростно. Ликовал ветер, устраивая себе на потеху пышные фейерверки.
Не стоит и описывать страшную панику, охватившую убогое сообщество обитателей пансиона. Глядя на проворство и размах, с каким орудовал огонь, легко можно было поверить, что все здание сгорит до последней щепки. Погасить это адское пламя было невозможно, даже если бы все помпы католического мира принялись согласно изрыгать на него воду. К половине одиннадцатого никто не думал уже ни о чем ином, как только поскорее унести ноги, а заодно и рухлядь, служившую обстановкой. Мужчины, женщины и ребятишки в спешке, толкаясь, выбегали на галерею, теснились во дворе; в бегство обратились ослы, бегством спасали свою шкуру коты, и собаки, и даже крысы стремглав покидали свои логова через дыры в полах и потолках.
Вскорости улица была запружена сундуками, койками, комодами и прочим скарбом; жалобные, отчаянные крики толпы, мешаясь с шумным жарким дыханием огня, звучали зловещим хором. Соседи из близлежащих помогали спасать пожитки и людей, среди которых было немало параличных, хромых и слепых, и, если не считать одного старика, опалившего себе бороду, урона в живой силе погорельцы не понесли. Что правда, то правда — пропало немало домашней птицы, но не потому что погибло в огне, а просто перепутало хозяев во всеобщем переполохе, да один из ослов выказал такую прыть, что поймать его удалось только на улице Эстудиос. Пожарники работали до последнего, чтобы не дать огню перекинуться на соседние дома, и наконец на улице Амазонок воцарились мир и покой.
Не стоит и говорить, что едва только запах гари достиг чутких ноздрей Баланды, она тут же бросилась спасать свою мебель, которая хоть и годилась разве что на дрова, но все же была самым ценным в доме. С помощью медовщиков и нескольких услужливых постояльцев она вытащила свои вещи на улицу, выставив их перед воротами с истинно восточной живописностью. Она суетилась, не давая покоя ни рукам, ни ногам, ни уж тем более своему язвительному языку, с которого то и дело слетали непристойности, обращенные к столпившейся публике, к пожарным и даже к самому огню. Отблески пламени демонически плясали на ее лице, красном от прилива бунтующей крови.
И вот когда она уже вытащила на улицу все свои причиндалы, кроме части кухонной посуды, спасти которую так и не удалось, и бдительно охраняла их от вороватых зевак, перед ней предстал отец Назарин с лицом таким безмятежным, будто ничего, ну ничегошеньки не случилось, и молвил ангельским голосом:
— Кажется, сеньора, мы остались без крова?
— Да, голубок, да... провались все пропадом!.. И как это вы спокойненько говорите!.. Ну, вы, ясное дело, человек неимущий, добро ваше жалкое господь из милости к себе прибрал, так что вам за дело до нас, которые со всеми своими пожитками на улице оказались. Стало быть, спать вам сегодня ночью под открытым небом, по-благородному. А пожарище-то какой, а? Страх божий! К слову — с вашей ведь комнаты все началось, ровно бочка пороховая полыхнуло. Не верю я, что все это само собой вышло. Подстроил кто-то, да, такой пожар... да что там... Одно хорошо: хозяин будет доволен; сам-то дом гроша ломаного не стоил, а уж страховку-то он получит, ведь если нет, так в газетах такое об этой катаклизме пораспишут, что кой-кому не по вкусу придется, ну а кому, это уж МЫ помолчим.
Добрый дон Назарио, не выказан никакого беспокойства или сожаления в связи с потерей всей своей движимости, только пожал плечами и стал помогать соседям перетаскивать скарб. Так трудился он допоздна и в конце концов, усталый и обессиленный, согласился провести ночь у своего приятеля, молодого священника, жившего поблизости, на улице Мальдонадос, который, проходя мимо зловещего места, удивился, увидев служителя культа (так он выразился) за столь неподобающими трудами.
Пять дней провел он в доме приятеля, вкушая сладкие досуги человека, которому не надо печься о грубой, материальной стороне жизни; вполне довольный своей привольной бедностью, принимая без лишних уговоров то, чем его потчевали, но и не прося ничего сам; чувствуя, как бегут от него мелкие заботы и вожделения; не стремясь к земному, не сожалея о том, что так волнует многих,— всю его собственность составляли надетая па нем рубаха да молитвенник, подаренный взамен старого приятелем. Словом, он пребывал в райских сферах чистого блаженства, и что за дело было ему, человеку с кристально чистой совестью, до житейских треволнений; он и не вспоминал ни о сгоревшем пансионе, ни об Андаре, ни об Эстефании, ни о чем ином с теми людьми и с тем домом, пока однажды ранним утром не получил бумагу, предписывавшую ему явиться I в суд, чтобы дать показания по делу некоей сомнительного поведения девицы по имени Ана де Ара и проч., и проч.
— Что ж,— сказал он, надевая сутану и шапочку и готовый без промедления исполнить свой долг перед правосудием,— к тому дело и шло. И что же могло статься с этой самой Андарой? Неужели ее все-таки схватили? Итак, открою им всю правду, всю, кроме того, что меня не касается, со мной не связано и не имеет отношения к гостеприимству, которое я оказал несчастной женщине.
Не приходится сомневаться, что приятель Назарина, которому тот в двух словах изложил суть дела, выслушал его с весьма мрачным видом и с изрядной долей пессимизма высказался о возможных последствиях этой неприглядной истории. Но Назарин не принял его пророчества близко к сердцу и отправился па свидание с представителем правосудия, который принял его очень вежливо и провел допрос с деликатностью и уважением, подобающим при общении с лицом духовным. Будучи человеком неспособным сказать и слова лжи (но серьезному ли, по пустячному ли поводу), человеком, решившимся быть правдивым не только по долгу христианина и священнослужителя, но прежде всего потому, что искренность была для него неизъяснимой усладой,— Назарин обстоятельно и точно изложил следователю случившееся, дал на все вопросы ясный и точный ответ и наконец с невозмутимым достоинством подписал свои показания. Насчет совершенного Андарой преступления, свидетелем которого он не был, он великодушно промолчал — никого не обвиняя и не защищая, сказал только, что о местонахождении девицы ему ничего не известно, так как она скрылась в тот самый вечер, когда случился пожар.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26


А-П

П-Я