https://wodolei.ru/catalog/mebel/zerkalo-shkaf/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

— Ваш дядя и ваша матушка беспокоятся из-за вас.
— Почему? — спросил я.
— Ваша матушка говорит, что выиграла у вас в скрабл, а дядя утверждает, что вы не говорите ему всей правды, что-то скрываете от него. — Доктор рассматривал мое лицо, отеки и синяки на котором пошли на убыль, хотя от усталости оно приобрело землистый оттенок. — Вы ничего не сказали ни своей матери, ни дяде об ожогах.
— Зачем волновать их еще больше?
— Так где же эти ожоги?
Я скинул рубашку, а доктор снял с меня повязки. Его молчание показалось мне зловещим.
— Врачи заверили меня, что никаких признаков инфекции нет и я скоро приду в норму, — первым заговорил я.
— Да, пожалуй.
Узнав, в какой больнице я лежал, Кейт Роббистон по телефону Айвэна позвонил доброй бабушке, которая меня лечила. Он долго молча слушал ее, все время глядя на меня, и его пристальный взгляд постепенно становился все мрачнее.
— Благодарю вас, — наконец сказал он. — Очень вам признателен.
— Ничего не говорите матери, — взмолился я. — Зачем ей новые огорчения сразу после смерти Айвэна?
— Хорошо. Согласен с вами.
Доктор Роббистон сказал, что не станет трогать искусственную кожу, приживляемую к моей собственной, и снова забинтовал поврежденные места от подмышек до лодыжек. — В больнице вам сделали несколько инъекций морфина, — сказал он. — И в тех таблетках, что дал вам я, тоже содержится морфин.
— То-то я смотрю, они такие сильные.
— Вы можете приобрести пагубную привычку к наркотикам, Ал. Не вижу в этом ничего веселого.
— Этим я займусь как-нибудь позднее.
Он дал мне таблеток, которых должно было хватить на четыре дня, и я искренне поблагодарил его за оказанную помощь.
— Не злоупотребляйте ими и имейте в виду: езда на автомобиле ухудшает ваше состояние.
* * *
Я позвонил Тобиасу в офис и не застал его там. Мне сказали, что он уехал куда-то на уик-энд.
— Но сегодня ведь еще только четверг, — возразил я.
Мистер Толлрайт вернется, вероятно, в понедельник, невозмутимо ответили мне.
Черт бы его побрал, подумал я.
Маргарет тоже на месте не оказалось.
Важная банковская персона оставила для меня сообщение: «Все расходы, связанные со скачками на приз „Золотой кубок короля Альфреда“, будут оплачены банком, тесно сотрудничающим с миссис Бенчмарк, которая в настоящее время занята организацией и устройством всего необходимого».
Молодчина Пэтси! Важная персона уже успела стать воском в ее руках.
Утро прошло спокойно, а после полудня я поехал в Ламборн и прикатил туда в самый разгар вечерних дел.
Эмили — в столь привычной для нее обстановке — уверенно расхаживала по двору в своих жокейских бриджах, стройная и деловитая, раздающая инструкции конюхам и жокеям, похлопывающая лошадей по шее и крупу и протягивающая им угощение. Глядя на Эмили в такие минуты, всякий увидел бы, как любит она этих сильных, красивых животных с гладкой, лоснящейся шерстью. А лошади в ответ ласково терлись о ее руку головами.
Некоторое время я наблюдал за Эмили, прежде чем она почувствовала мое присутствие. Я еще раз до глубины души осознал, как нераздельно принадлежит Эмили этому миру и как счастлива она, что живет такой жизнью.
Я еще сидел в машине Айвэна, когда во двор въехал передвижной денник и из него стали выводить Гольден-Мальта.
Он появился из денника, дрожа от возбуждения и осторожно опуская копыта на мостки, по которым сходил вниз, как будто искал надежной опоры, пока длился весь этот спуск. Но не успел он ступить на твердую землю, как все его движения стали плавными и грациозными, пружинистыми, и его каштановая гладкая шерсть огнем загорелась в лучах вечернего солнца. С каким высокомерием великолепного породистого животного вскидывал он голову!
Я не мог оставаться равнодушным при виде Гольден-Мальта. Дважды пришлось мне уводить его, чтобы спрятать от чужих алчных глаз в никому не известном месте, и он доверялся мне. Глядя на его блистательное возвращение домой, я просто не понимал, как осмелился на такое...
Эмили подошла ко мне, когда я выбрался из машины. Мы вместе наблюдали, как Гольден-Мальта несколько раз провели по периметру двора, чтобы избавить от напряжения в ногах после путешествия в деннике на колесах. — Он великолепен! — сказал я, не в силах оторвать глаз от этого надменного красавца.
Эмили кивнула:
— Небольшая перемена обстановки пошла ему на пользу.
— А как насчет субботы?
— Он не захочет опозориться. — Эти слова прозвучали рассудительно, но я уловил в голосе Эмили сдерживаемый трепет тренера, который предвидит возможность победы в больших скачках и предвкушает наслаждение триумфом.
Мы вошли в дом. У Эмили не оказалось сил даже на такое обычное дело, как приготовить ужин. Не было сил на это и у меня.
Мы довольствовались тем, что съели хлеб с сыром.
В десять часов она — по заведенному порядку, ставшему для нее привычкой, — отправилась проверить, все ли ее предписания выполнены. Я вышел следом за Эмили и стоял, сам не зная зачем, во дворе, глядя на звезды и взошедшую над горизонтом луну.
— Эм, — сказал я, когда она снова подошла ко мне, — не одолжишь ли ты мне какую-нибудь лошадь?
— Какую еще лошадь? — удивленно спросила она.
— Любую.
— Но... зачем?
— Я хочу... — Как объяснить ей, чего я хотел? — Прокатиться в Дауне... побыть в одиночестве.
— Прямо сейчас! Я кивнул.
— Да уж, нынче вечером ты молчаливее себя самого.
— Мне надо о многом подумать, — сказал я. — В этом и состоит смысл сто двадцать первого псалма?
— Что?
— "Я хочу обратить свой взор на холмы, откуда придет ко мне помощь", — сказала Эмили.
— Эм!
— И холмы помогут тебе, заменив твои горы.
Я не ожидал, что Эмили так верно угадает, о чем я думаю, и не знал, что сказать ей.
Ни о чем не спрашивая и не вступая со мной в спор, Эмили ушла и вскоре снова появилась, принеся седло и сбрую. И опять ушла — на этот раз в один из денников, в котором зажгла свет. Я заглянул туда.
— Вот тебе лошадь. Она тоже принадлежала Айвэну, — сказала Эмили. — Так себе лошадка, зато спокойная. Теперь она, наверное, моя. И ты как душеприказчик Айвэна имеешь право в любое время ездить на ней... Но не давай ей слишком много воли, если у тебя хватит сил.
— Хорошо.
Эмили умело надела на лошадь седло, как следует затянув подпругу.
— Подожди, — сказала Эмили и ненадолго вернулась в дом, откуда вышла, неся для меня синий шлем и теплую куртку.
— Когда подымешься на холм, там может быть ветрено, — сказала она, помогая мне надеть ее.
Эмили была осторожна, но я кряхтел от боли.
— Чтоб его черти жгли в аду, этого Грантчестера, — рассердилась она.
— Эм... Как ты узнала?
— Маргарет Морден звонила мне сегодня, спрашивала, как твое самочувствие. Она мне и рассказала. Она думала, я и без нее все знаю.
— Спасибо, Эм, — сказал я. Этого было достаточно. Никакие пышные слова не выразят всей глубины моей признательности, и Эмили понимает это.
— Езжай, — с улыбкой напутствовала она.
* * *
Быть может, когда-то, думал я, вот так же ехал здесь верхом король Альфред и остановился на том же самом месте, где остановился сейчас и я.
Я находился на одном из самых высоких холмов Даунса и смотрел на восток, в сторону тамошних долин, в которые плавно переходила холмистая местность по мере приближения к Темзе. Во времена короля Альфреда Темза еще не стала важной водной артерией страны, а была скорее извилистой дренажной системой, протянувшейся от Котсуолда до Северного моря.
Король Альфред был образованным для своего времени человеком, дипломатом, поэтом и воином, стратегом, историком, поборником просвещения, законодателем. Как бы я хотел сейчас, здесь, на этом клочке земли, вдохнуть хотя бы крупицу его мудрости, но он ходил по этой земле одиннадцать веков назад. Сколь многое изменилось с тех пор, и только порок и злодейство сохранили свое обличье.
Мне казалось странным, что есть на свете пивоваренный завод, названный именем этого короля, и тот напиток, что делают на этом заводе, пиво, веселящее и бодрящее народ короля Альфреда, великого короля, которого уже так давно нет на свете.
Лошадь Айвэна неторопливо шла себе куда-то вперед, а куда — ни она, ни я толком не знали.
Ясное небо и слабый свет луны над моей головой... Миллионы лет сияют эти звезды и луна... Холодные струйки ветерка шевелят мои волосы. Время способно остудить любой жар, если предоставить ему такую возможность.
Наверное, каждый человек в состоянии понять, что неудачи можно перенести. Надо примириться с той непреложной истиной, что всем доволен никогда не будешь.
Я подъехал к длинному поваленному стволу дерева. Многие тренеры в Даунсе использовали такие стволы, чтобы приучить молодых лошадей преодолевать препятствия. Решив дать лошади передышку, я спрыгнул с седла и сел на бревно, свободно держа в руке поводья, а лошадь тем временем опустила голову, стала щипать траву. Ее присутствие умиротворяло меня, помогая ощутить родство с древним миром природы, почувствовать себя крохотной его частицей.
Я сам причинял себе страдания, слишком сильные, чтобы уметь справиться с ними. А зачем, чего ради?
Пять дней прошло с того вечера, когда меня втащили в сад Грантчестера, где бандит по имени Джэззо, надев боксерские перчатки, хорошо поставленными ударами повредил мне ребра и бил меня с такой силой, что я вздрагивал при одном воспоминании об этом. У меня не было возможности ни уклоняться от ударов, ни как-то защищаться, оставалось только ругать этого Джэззо ублюдком.
Слабое утешение. Треснувшие ребра при каждом движении причиняли такую боль, словно кто-то вонзал в меня кинжал. Не хватало мне еще простудиться и начать кашлять...
А эта решетка... Горячая решетка...
Я глотал таблетки доктора Роббистона. Я не хотел отказываться от них, пока не восстановится поврежденная ожогами кожа, но такое решение было связано с опасным искушением. Я помнил обо всем этом, но хотел сохранить стойкость духа. А это было не так-то легко.
Лошадь аппетитно хрумкала, жуя траву и чуть-чуть позвякивая удилами.
То, что я сделал, было неразумно.
Надо было сказать Грантчестеру, где искать список.
Разумеется, если бы даже я сразу, едва лишь очутился в саду, «раскололся» и выложил Грантчестеру всю правду, он все равно не отпустил бы меня оттуда целым и невредимым. Я своими глазами видел, что мучения жертвы доставляют ему наслаждение... К тому же и Берни сказал инспектору Вернону, что Грантчестер пытал Нормана Кворна на раскаленной решетке, несмотря на то, что обезумевший от ужаса финансовый директор отчаянно умолял не делать этого и обещал все рассказать, лишь бы только его пощадили. Наслаждение Грантчестера затянувшимися мучениями Кворна и привело к тому, что Кворн внезапно умер — от остановки ли сердца, от удара, какая разница, в конце концов, отчего. Порочные наклонности Грантчестера — вот что помешало ему получить те сведения, которых он так добивался. Таков был единственный положительный результат всей этой истории.
Бедняга Норман Кворн, растратчик, не перенесший насилия над собой. Ему было шестьдесят пять лет, и его легко удалось запугать.
Мне двадцать девять... Я тоже испугался... И вел себя глупо. Меня бы, помучив, отпустили живого.
Да, меня отпустили бы — с множественными ожогами первой, второй и третьей степени, которые все равно зажили бы.
Меня отпустили бы, и через некоторое время я узнал бы, что пытка на раскаленной решетке была напрасной, потому что какую бы информацию ни доверил Норман Кворн своей сестре в поспешно оставленном для нее конверте, расшифровать то, что сделал финансовый директор с деньгами пивоваренного завода, эта информация не помогла.
Мне оставалось лишь признаться самому себе, что пытки на раскаленной решетке я мог бы избежать, но гордость, гордость помешала мне сделать это.
Я с трудом поднялся на ноги и некоторое время шел, ведя за собой лошадь.
В Шотландии я сейчас бы ушел в горы и излил свою тоску в звуках волынки. Но жалобы и плач — чем помогли бы они мне? Скорбные звуки волынки могут утешить того, кто ранен. Или тех, кто жалеет раненого. А мне нужно не это. Мне надо знать, что хорошо, а что — плохо. Сказал бы мне кто-то мудрый сейчас: не сокрушайся и не хнычь. Ты сделал все это для себя самого. Избавься от боли.
Когда вернусь обратно в горы, то сыграю на волынке марш, решил я.
Некоторое время я ехал верхом, петляя в успокоительной ночной тиши. Когда первые проблески серого рассвета просочились сквозь мрак небосвода, я повернул на запад. Моя лошадка легко и неторопливо шла вперед, пока встреченные на нашем пути ориентиры не подсказали нам обоим, что мы возвращаемся обратно в Ламборн.
ГЛАВА 15
Пятница. Утро. Ламборн. Дом Эмили.
Я позвонил Маргарет Морден.
Нет, сказала она, никто не думает ни о каких новых путях поиска пропавших денег. Если в этом списке и содержится какой-то секрет, то спрятан он слишком глубоко, и все усилия раскрыть его оказались тщетны, как ни грустно и ни унизительно, быть может, признаться в этом.
— Это была ложная надежда, — сказал я. — Забудем об этом — и дело с концом.
— Не говорите так!
— Нет-нет, все в порядке, честное слово. Вы приедете на скачки?
— Если вы пригласите...
— Конечно, мы приглашаем вас. Если бы не вы, не было бы и самих скачек.
— Нет, если бы не вы.
— Мы великолепны, — сказал я, смеясь, — но никто не отдает нам должного.
— По вашему голосу слышно, что вы поправляетесь.
— Я же обещал вам. И вот уже выполнил обещание.
Меня здорово поддерживали таблетки. Последнюю я принял только что.
Позвонил инспектор Вернон.
— Оливер Грантчестер... — начал он.
— Что с ним?
— Кто-то нанес ему жестокие увечья в прошлую субботу, в гараже, как вам известно.
— Бедняга.
— Не ваша ли подруга так отделала его?
— Инспектор, — рассудительным тоном сказал я, — откуда мне знать, если я лежал в пруду?
— Она могла рассказать вам...
— Нет, ничего такого она не рассказывала, и, как бы там ни было, я не стал бы повторять того, что кто-то мог бы мне рассказать.
— Вы правы, — сказал Вернон после недолгого молчания.
Я улыбался.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41


А-П

П-Я