https://wodolei.ru/catalog/mebel/komplekty/Akvarodos/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Что ты здесь делаешь? Ты что, позволил себе следить за мной? – Долгоруков, пристально наблюдавший из окна своего экипажа, как новобрачные выходили из церкви, был взбешен тем, что его застукали за этим занятием.
И кто, подумать только, – Жан! Да он вконец обнаглел… приструнить распоясавшегося сопляка, указать ему на место…
Жан, радостно улыбающийся, раскрасневшийся от мороза и совершенно не ожидавший встретить на Невском своего друга, тайком от него уехавшего еще с утра неизвестно куда, случайно столкнулся в кондитерской Вольфа и Беранже с той самой пухленькой смешливой барышней, с которой он когда-то познакомился в гостях у несчастного Метмана, но очаровательная светловолосая хохотушка была быстро уведена бдительной и строгой гувернанткой, говорившей по-английски. Он уловил лишь суровое Behave yourself, dear и I'll really have to tell the countess… И еще он припомнил, что ее звали Anette .
– Пьер! – обрадованно начал Гагарин, который, казалось, не расслышал мрачной угрозы в голосе Пьера за праздничным звоном колоколов и скрипом колес подъезжавших экипажей. – Как здорово, что я тебя встретил – а я, представляешь, только что видел…
– Замолчи! – прошипел Хромоножка, и перепуганный Жан вновь заметил искру безумия, которая так часто в последнее время появлялась в прозрачных глазах его друга. – Ты следишь за мной! Я уже неоднократно замечаю, что куда бы я ни шел – один, без тебя, – ты преследуешь меня повсюду, бродишь за мной как тень! Нет уж, дорогой мой, не лги мне, – тряхнул головой Пьер, увидев, как Ванечка сделал протестующий жест. – Мне все надоело, ты понял? Опостылело! Все и всё! И ты в том числе! Убирайся, слышишь – я больше не желаю тебя видеть! – В голосе Пьера задрожали злые слезы, и он закусил губу, стараясь сдержать дикий приступ ярости, рвущийся наружу. – Уходи! Я ненавижу, когда мне не верят – а ты давно уже не доверяешь мне, я знаю, и только шпионишь за мной, все вынюхиваешь что-то! Может, ты и в столе моем копался? Может, ты меня и Третьему отделению сдашь? Может…
– Остановись, Пьер. – Голос Гагарина, спокойный и твердый, поразил Долгорукова, и он притих от неожиданности, изумленно уставившись на Ванечку. – Я не следил за тобой. Я-то как раз привык тебе доверять, потому что… потому что любил тебя. – Долгоруков вздрогнул и скривил губы в привычной злой ухмылке, но Жан, не обращая на это внимания, продолжал: – Я давно уже собирался сказать тебе… но все не мог. Жалел тебя очень…
Долгоруков вновь поднял на Жана мрачный, тяжелый, полный ненависти взгляд, в котором уже не было ничего человеческого. Ване показалось, что Пьер сейчас ударит или даже убьет его, но он пересилил обычный свой страх и закончил:
– Да, Петя, я жалел тебя. А ты вот никого не жалеешь, да и себя тоже, душу свою, как видно, загубить решил…
– Заткнись! Ты что – собрался мне грехи отпускать?
– Нет… Мне, наверное, и своих хватает. – Жан застенчиво улыбнулся, показав нежные ямочки, безо всякой надежды на ответную улыбку. – В общем… ты живи как знаешь, а я… ухожу. Прощай… не поминай лихом… вещи свои я потом заберу, а нынче же уеду к матушке в поместье. Вот и все… Петенька. – Гагарин, склонив кудрявую голову, в последний раз исподлобья взглянул на Пьера, стараясь не расплакаться. – Храни тебя Господь, Петенька… и избавь от безумия… и дай тебе любви – хоть один глоточек, хоть крошечную каплю – и силы выжить в одиночестве…
Когда до сознания Пьера дошло то, что только что сказал ему Ванечка, первым его движением было ударить, смять, разорвать на куски предателя, Иуду, позволившего себе бросить его, но Жан, развернувшись, быстрым шагом удалялся от него в сторону Дворцовой площади, ни разу не оглянувшись назад…
Потрясенный и раздавленный правдивыми и искренними словами Жана, Петр закрыл лицо руками, не в силах больше сдерживать слезы. Единственный человек на свете, которому он привык доверять, которого даже по-своему любил, ушел от него и вряд ли вернется.
А тот, другой… невероятно красивый и бесконечно далекий, в чьих синих глазах он в последний раз заметил искру понимания… он мог бы даже перестать быть его врагом – но он сам же, своими руками все испортил, и тот ушел, хлопнув дверью, не оставив Пьеру ни малейшей надежды.
Десять минут назад Дантес вышел из церкви под руку со своей молодой женой… Вглядываясь в новомодный лорнет, «приближающий удаленные объекты», как было написано в рекламном листочке, Пьер заметил, что новобрачный был бледен и вовсе не выглядел счастливым, а его супруга, напротив, светилась счастьем, не сводя влюбленных глаз со своего белокурого Жоржа.
Ты остался один, Пьер… Дантес теперь и не вспомнит о тебе, Ванечка не вернется…
А Метман не воскреснет.
Эта последняя мысль хлынула в его мозг раскаленной лавой, затопив в агонии последние попытки сползающего в безумие сознания удержаться на грани реальности. Все надежды Пьера отгородиться каменной стеной от страшных, терзающих душу воспоминаний рухнули в одночасье, как размытая наводнением плотина, и он оказался один на один со своим одиночеством, своим тяжким, смертельным грехом и разрывающими сердце угрызениями совести, вновь заглушить которые у него уже недоставало сил…
Крещенский бал в Зимнем дворце поражал воображение своей пышностью и сказочным по красоте праздничным убранством. Кружащиеся в вальсе пары, одна задругой проплывавшие мимо барона Геккерна, обдавали его тонким запахом духов, обрывками пустых фраз и обворожительными улыбками; тонкие руки в белых перчатках нежно покоились на сверкающих эполетах, а ревнивые взгляды стареющих матушек и увенчанных ветвистыми рогами мужей зорко и бдительно следили за пролетающими мимо красотками, которые в очередной раз только что успешно назначили свидание.
– Тебе бы не следовало столько танцевать, Катрин, – нежно проворковала Натали, подходя к сестре, ее молодому супругу и его приемному отцу. – Жорж, – тихо произнесла она, и сердце молодого кавалергарда свело сладкой судорогой, потому что больше никто на свете так не произносил его имя, – вам бы стоило поберечь Катрин…
Она нервно стиснула пальцы, и ее полуопущенные ресницы затрепетали, как крылья бабочки, готовые вспорхнуть и улететь. Дантес, вмиг овладевший собой, взглянул на Ташу – она была прекрасна, как только может быть прекрасна женщина, и невероятно, фантастически лицемерна и лжива.
Ну уж нет – не думай, Наташа, что я все прощу и забуду…
Никогда.
Катрин встрепенулась и чутко насторожилась, уловив в словах сестры некий подтекст, который сейчас ей меньше всего хотелось слышать. Зависть и ревность Натальи, до последнего дня не верившей в то, что Дантес женится на Катрин, не знала границ, и присутствие сестры раздражало ее да к тому же привлекало к ним десятки праздно любопытствующих глаз.
– Ну разве я не права, барон? – обратилась она к Геккерну, но тот, уколов ее предостерегающим взглядом холодных серых глаз, лишь сухо кивнул в ответ. В этот момент заиграли мазурку, Натали вновь нежно взглянула на Жоржа, и тот, поклонившись, предложил ей руку и увлек за собой.
– Вы все еще злитесь на меня, Жорж? – зазвенел серебряный голосок Натальи прямо над его ухом. – Какой противный… – Она притворно надула губки, обворожительно кося на него своими нежно-песочными глазками. – Мы же теперь с вами родственники – и должны дружи-и-и-ить!
Последнее слово в ее исполнении было пропето особенно тоненько и нежно. Дантес, не сводя с красавицы внимательных, чутко улавливающих все оттенки фальши глаз, улыбнулся ей чуть высокомерно и с легким оттенком иронии. Неподалеку от них он заметил Пушкина, чьи полные презрения взгляды и оскорбительные выпады в свою сторону он уже устал игнорировать, и спокойно ответил:
– Несомненно, моя дорогая. А я, как вы знаете, с удовольствием приму любые знаки вашего расположения ко мне.
Наталья чуть заметно покраснела, удивленная столь развязным тоном своего нового родственника, но как ни в чем не бывало спросила:
– Довольны ли вы началом семейной жизни, Жорж? Если честно, не представляю себе Катрин в роли жены… это, должно быть, забавно – вы не находите?
– Быть женой для вас – всего лишь играть роль, дорогая Натали? Но эта вскользь упомянутая вами роль уже не означает, что вы считаете замужество частью своей жизни!
Натали вспыхнула, закусив губу, но привычка «держать лицо» помогла ей быстро овладеть собой, приготовившись к ответной атаке.
И ты думаешь, что я просто так сдамся, гвардейский сопляк? Что тебе это вновь сойдет с рук иты отвертишься, зная обо мне так непозволительно много? Второй раз я тебе не спущу твоих выходок, наглый мальчишка…
Она несмело взглянула Дантесу прямо в глаза, затем отвела их и тоненько пролепетала, безупречно изобразив дрожащие в голосе слезы:
– Ах, Жорж, я знаю, что вы меня ненавидите… Но если бы вы только знали…
– Что?.. – смешался Дантес, которого этот внезапный переход не оставил равнодушным. – Что я должен был знать?
– Я так страдаю… А вы – вы ничего не видите…
– Натали!..
Дантес, не веря своим ушам и забыв обо всем, стиснул в своих руках хрупкие ладони Натали, не сводя с нее потрясенных глаз. Он не заметил, что музыка уже стихла и они остались стоять одни посреди бальной залы на виду у всех.
Мари Вяземская, осторожно взяв под руку чуть пьяного и уже «на взводе» Александра Сергеевича, что-то шепнула ему на ухо, показав глазами на Дантеса.
Елизавета Михайловна Хитрово напряглась, отчего ее мощная шея и грудь с тяжелым алмазным ожерельем заколыхались и побагровели, и неожиданно резво, почти бегом устремилась через весь зал к Софи Карамзиной, которая, в свою очередь, желчно усмехаясь, наблюдала за скандальной парой.
Василий Андреевич Жуковский, поискав глазами Луи Геккерна и не найдя его в толпе, кинулся к Пушкину, которого уже уводила Вяземская.
Государь Николай Павлович, хитро улыбнувшись, взял с серебряного подноса полный бокал шампанского и отвернулся к министру финансов графу Канкрину, сделав вид, что происходящее его нимало не заботит.
Катрин, всхлипнув, отвернулась к Геккерну и спрятала жалко сморщившееся лицо у него на груди.
Натали, из-под полуопущенных ресниц зорко оглядев мизансцену, продолжала трагическим шепотом, не отнимая у Дантеса трепещущей руки:
– Может быть, я бы и сказала вам… Но вы все равно не поверите мне…
– Я прошу прощения, госпожа Пушкина, могу я побеседовать с вами наедине? – Барон Геккерн, подойдя к застывшей, как прекрасное изваяние, паре, счел своим долгом вмешаться. Наталья, покраснев от досады, грациозно кивнула и последовала за ним, бросив напоследок на Дантеса взгляд, от которого растаяла бы и вечная мерзлота.
Жестоко разочарованные зрители, замершие у края кулис в ожидании грандиозного скандала, начали расходиться.
Почти все.
Кроме Пушкина, который уже успел отделаться от назойливой и чрезмерной опеки мадемуазель Вяземской и стоял позади колонны, скрестив на груди руки и не сводя измученного и затравленного взгляда со своей Мадонны и опасного, коварного врага – Луи Геккерна, которого он ненавидел не меньше, если не больше, чем наглеца Дантеса.
– Я, кажется, просил вас когда-то быть честной до конца в отношениях с моим сыном, Натали, – холодно начал Геккерн, пристально глядя в янтарные Наташины глаза, в которых затаился страх. – Буду с вами откровенен, теперь, когда Жорж женат – тем более на вашей родной сестре, мне бы не хотелось, чтобы ваше необузданное кокетство было причиной раздоров в отношениях между моей семьей и вашей. Я, как вы знаете, безгранично доверяю моему сыну, и то, что он говорил о вас, не вызывает у меня сомнений в своей абсолютной правдивости.
– Что?! – Глаза Натали полыхнули недобрым желтым огнем, и она чуть скривила губы, взглянув на Геккерна. – Что вы имеете в виду, барон? Вы верите сплетням, которые обо мне рассказывают? Да как вы…
– Сплетни, моя дорогая, вы рассказываете о себе сами. Именно вы и только вы – непревзойденная сочинительница сплетен о себе, призванных прикрыть другие, куда более достоверные сведения. Да-да, – спокойно сказал он, не реагируя на ее полные ненависти взгляды, – мне слишком многое о вас известно, и если вы хотите, чтобы все осталось в тайне, я прошу вас лишь об одном – оставьте в покое Жоржа. Поверьте мне – он давно уже не желает играть в ваши игры и не верит ни одному вашему слову и лишь из обычной вежливости терпит ваше пошлое и совершенно неуместное для замужней дамы кокетство. Можете плакать сколько угодно – женские слезы и истерики на меня не действуют.
– Вы меня оскорбили, барон! – тонким, срывающимся от злости голосом выкрикнула Наталья, едва сдерживая слезы. Ее лицо пылало от ненависти, желтые глаза сузились, и она вновь стала похожа на изготовившуюся к прыжку пантеру. – Как вы смеете! Да вы просто не понимаете, с кем имеете дело! И вы – вы за все мне ответите! Я вам этого так не оставлю – и ваш обожаемый сыночек еще сто раз пожалеет, что…
– Успокойтесь, дорогая Натали, и улыбайтесь, прошу вас, улыбайтесь – сюда идет ваш муж. Вы же не собираетесь продолжать при нем ваши пылкие речи? Или вы собираетесь снова все ему рассказать – как всегда, чистую правду и ничего, кроме правды?
Натали, метнув на барона испепеляющий взгляд, тихо пропела, увидев Пушкина:
– А мы тут… беседуем с бароном. Он мне рассказывает о том, как безумно счастливы Жорж и Катрин – и я так рада за них…
Геккерн, опустив глаза, сухо кивнул поэту, чей взбешенный вид не оставлял сомнений в том, что он не поверил ни единому слову своей Мадонны.
– Таша, – с трудом сдерживая гнев, сказал он, вглядываясь в пылающее лицо жены и полностью игнорируя отвернувшегося к окну Геккерна. – Мне кажется, ты устала. Может быть, поедем домой?
– Пушкин, езжай один… Я бы осталась… Здесь так весело! – с обворожительной улыбкой прощебетала она, касаясь пальчиками его руки.
– Вот я и смотрю, Таша, тебе всегда весело… особенно если мне грустно. Поедем, ну прошу тебя!
– Езжай с Азинькой. Я приеду позже…
Поэт, боясь показаться чересчур назойливым, в последний раз умоляюще взглянул, на Натали и ушел, забрав с собой Александру.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34


А-П

П-Я