https://wodolei.ru/catalog/vodonagrevateli/Thermex/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Полуденное солнце палило нас сверху, а кит издавал самое тошнотворное зловоние – когда ты голоден и хочешь пить, это всепроникающее густое зловоние кажется до крайности отвратительным.
Чтобы вернуться в наш лагерь, надо было пересечь полосу ила шириной в три четверти мили – в залив впадали две «речки», а идти в обход берегом, как вы увидите из дальнейшего, было невозможно.
Мы погрузили в ялик инструменты, посадили Альму и резво заскользили по жидкой грязи. У берега это не представляло особого труда – борозды были неглубокие, – но по мере продвижения вглубь залива борозды становились все глубже, гребни – круче, а ил – все жиже, так что мы – четверо живых двигателей – с каждым шагом увязали глубже, пока не стало казаться, что у нас вовсе нет ног. Глинистая жижа была до отчаяния вязкой: стоило остановиться, как вас тут же начинало засасывать глубже и глубже; передвигать ноги, как при ходьбе, было почти невозможно. Если бы мы не держались за лодку, я уверен, мы все увязли бы по шею в грязи не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Грязь была даже не бурая: поверху растекалась тонкая пленка буровато-зеленого ила, состоящего, очевидно, из диатомовых водорослей и других мельчайших организмов. Под илистой пленкой грязь имела чистый графитно-голубой цвет, а высыхая, становилась бледной, белесовато-серой.
С неимоверными усилиями, оступаясь и барахтаясь в грязи, мы наконец добрались до отмели, где все наши пожитки были свалены как попало, когда их сгрузили с моторки. Мы отмылись и отчистились, по мере возможности, живописно задрапировались в купальные полотенца и пестрые пареос и, подкрепившись тем, что удалось достать из ящиков, приступили к сооружению жилья на новом месте.
Поскольку окружающая местность, как и все побережье, на котором мы находились, была необычна, я решил для наглядности прибегнуть к карте – правда, это ничем не лучше, чем нудные исторические даты. Мы строили свой дом на так называемой песчаной косе, хотя ни единой песчинки в ней нет – сплошь ракушки и их обломки. Несмотря на то что на это побережье лишь изредка налетают штормы, я бы не посоветовал выбирать его для отдыха – берег нигде не превышает четырех футов над уровнем самого высокого прилива. Других недостатков у ракушечного пляжа нет, если не считать песчаных мух и полного отсутствия пресной воды. Это по-своему чудесный маленький мирок.
У нас при себе было всего два куска брезента и две клеенки – а надо было соорудить два домика. Один кусок брезента мы отдали Андре и двум «охотникам», и они устроили себе тесную, непроницаемую для воздуха коробку, где и ночевали втроем, закутавшись с головой в одеяла, как три мумии, – для защиты от монпиерр. Мы свой дом соорудили на раздвоенных деревцах, с центральной балкой – в истинно англосаксонском, гигиеничном, но крайне непрактичном стиле. Пассат продувал его насквозь, дождь заливал, накапливаясь внутри, а монпиерры вообще не вылетали наружу. Нам еще повезло: дождь за все время шел лишь два раза, пассат был ласковым, как альпийский ветерок, и только с часу ночи до четырех утра нам приходилось вылезать на берег и дымить сигаретами в тщетной надежде отогнать монпиерр. Наш кухонный очаг был защищен от произвола стихии тремя мешками и грудой ящиков.
Живя в Парамарибо, мы были так поглощены заботами о своем зоопарке, что не успели обдумать столь всеобъемлющую и важную тему, как «снаряжение». Признаться, мы самым непозволительным образом пренебрегли канонами и почти религиозными догматами экспедиционной жизни, отчего и пострадали прямо пропорционально своей небрежности. Честно говоря, мы не испытывали недостатку в самом насущном, но отсутствие некоторых очень нужных мелочей обнаружили только в день отплытия. Например, мы с прискорбием узнали, что пять жалких кур, дрожащих на открытой отмели или квохчущих загробными голосами в свисте пассата, питались нашим рисом, ввиду отсутствия корма, предназначенного для домашней птицы. Крайне неудобно было и то, что орудия для разделки кита нам пришлось упаковать вместе с нашими пижамами: они не умещались ни в один ящик, а влезли только в наш чемодан. Смазочное масло для точильного камня куда-то таинственно исчезло и было обнаружено исключительно благодаря странному привкусу сосисок.
Мы с Фредом старались покончить с делами к чаю – это было для нас обоих самое торжественное время дня (прежде всего подайте нам кипяточку, а уж тогда мы способны работать, как черти) – и были чересчур заняты, чтобы созерцать окружающее. Построив свой дом, в то время как Андре с охотниками строили свой в полумиле от нас, на отмели, мы наконец почувствовали себя на свободе и уселись на кучки раковин, прихлебывая животворящий напиток. И тут мы вдруг осознали, что нас занесло в совершенно иной мир, который мы поначалу не разглядели; он решительно не похож ни на что когда-либо виденное нами.
В глубине грандиозных пещер Тринидада, среди стонущих сосен Гаити и вот теперь здесь, между холодными мангровыми зарослями и морем грязи, мы переносились в нереальный, нездешний, особенный мир – словно оказывались на чужой планете. Такие «неземные» ландшафты далеко не всегда суровы и наводят жуть; это могут быть пейзажи, полные совершенной, чистой и нежной прелести. И наша ракушечная коса у моря была одним из таких уголков.
Мы лежали в лучах вечернего солнца, обдуваемые ласковым ветерком, и нам не верилось, что где-то в мире есть люди кроме нас, а всего в семидесяти милях находится городок, пусть даже такой небольшой, как Парамарибо. Вместо угрюмого, безжизненного, заполоненного мангровой чащей грязного берега, обрамляющего столь неприглядное пространство залива, перед нами был далекий от мира рай. Как я могу называть раем место, целиком покрытое илом, грязью и мангровыми зарослями? Сейчас объясню, но сначала позвольте спросить вас: знаете ли вы птицу, которую называют алый ибис (Plegadis rubra)?
Постарайтесь представить себе это чудесное создание, а уж тогда я попытаюсь описать вам картину, увиденную в тот вечер на берегу Суринама: глинистые отмели, насколько хватал глаз, покрывали бесчисленные стаи алых ибисов. Это длинноногие болотные птицы с характерным для ибисов загнутым вниз клювом. Слово «алый» лишь приблизительно применимо по отношению к тому ослепительному, роскошному оперению, в которое они облачены. Общий цвет действительно красный, то есть не зеленый, не синий, не желтый, но в нем переливаются все оттенки нежно-розового, розовато-алого и ярко-пламенного цвета, какие только может вообразить художник.
В теплом вечернем освещении птицы, как живые драгоценности, плыли по густо-синему небу несметными стаями, опускаясь на илистый берег среди своих собратьев. Вместе с ними прилетели громадные стаи белоснежных малых цапель, прилежно махающих крыльями, с тонкими черными лапками, вытянутыми назад. Временами из устьев двух речушек стремительно, как туча стрел, вылетали бурые выпи или ярко-голубые цапли. Весь птичий народ толпился на отмелях, копаясь длинными тонкими клювами в грязи в поисках пищи. Вдобавок вокруг них непрерывно сновали, негромко и жалобно покрикивая, бесчисленные мелкие болотные кулички.
Когда солнце опустилось еще ниже, послышались скрипучие вопли, нахальные крики, перебранка, свист, мяуканье и прочий несусветный шум, который могут учинить только попугаи. Они летели вдоль берега десятками, сотнями, застилая небо, наполняя воздух диким ором, вытесняя стервятников и орлов-рыболовов в высоту вечернего неба. Почему попугаев считают такими славными, дружелюбными созданиями? Мне кажется, по двум причинам: во-первых, они никогда не стесняются заявлять о себе во всеуслышание, а во-вторых, всегда летают парами: муженек и женушка, так и летят, крыло к крылу.
После чая мы пошли прогуляться вдоль речушки, которая текла с другой стороны нашего ракушечного полуострова. Здесь закат превратил тихую воду в огненное зеркало, дробящееся осколками между ярко-зелеными купами мангровых крон. А над головой непрерывно пролетали сверкающие алые ибисы, белоснежные малые и голубые большие цапли.
Однако, несмотря на развернувшуюся перед нами изумительную красоту, которой можно любоваться без конца, мы все же обратили внимание на зрелище совсем другого рода. В воде речушки, поднимаясь со стороны моря, показалась армада крохотных подводных лодок. Рассекая поверхность воды, на самом острие треугольных маленьких бурунов к нам шустро скользили миниатюрные сдвоенные «перископы». Стоило пошевелиться, как весь флот поворачивал и обращался в бегство, затем снова начал торжественно приближаться. Когда он подплыл к нам почти вплотную, мы постарались хорошенько напугать незваных гостей. Все они в мгновение ока повернули и пустились наутек с такой скоростью, что не только «перископы», но и сами рыбки высунулись из воды, и вся стая понеслась, скользя по волнам, как доски для серфинга.
Эти удивительные существа – рыбы, обычные для тех мест; называются они Anableps tetrophthalmus, но более известны под названием четырехглазки. Они кишмя кишат на илистых отмелях после отлива, поднимаются вверх по рекам почти до границ приливной волны и совершенно уникальны среди животных, так как глаза у них разделены по горизонтали на две половины. Как вы знаете, для того чтобы ясно видеть в воде и в воздухе, нужны разные по строению зрительные аппараты и различная фокусировка. Это живое существо решило проблему потрясающим и невообразимым способом. Скользя у самой поверхности воды, рыбка высовывает наружу верхнюю половину глаз, следя за опасностью или добычей в воздухе, в то время как нижняя половина глаз выполняет ту же функцию в водной среде. Сами глаза выглядят очень забавно, потому что приходится заглядывать сверху на верхнюю половину, а снизу – на нижнюю, пока удается рассмотреть строение зрачков. Две половины глаза так необычно соединяются друг с другом, что ваши собственные глаза выходят из фокуса.
Четырехглазки появляются с приливом и возвращаются в море вместе с ним. По мере того как вода заливает борозды на илистом дне, маленькие владельцы двойных «перископов» стайками заполняют их, огибая гребни правильным строем, а потом плавают в луже, поджидая, пока вода перельется через гребень и наполнит следующую борозду. Если пробуешь их поймать, они удирают, скользя по поверхности воды, иногда с перепугу преодолевая таким же образом и широкие илистые отмели. Нам удавалось добыть их только одним способом: стреляя из воздушного ружья. Такой метод требует громадного терпения, да и без купания тут не обойтись; Альма и Фред занимались этой своеобразной охотой с удовольствием и приобрели большую сноровку.
Мир илистых отмелей на глазах преобразился: то был уже не мертвый ландшафт, а площадка для игр, где собралась компания самых диковинных живых существ. По ракушечным берегам сновали громадные черные уховертки, крупные черные с золотом осы-шершни, пауки ярко-красного цвета и великанские мокрицы, развивавшие неимоверные скорости. В воздухе было полно сверкающих металлически-зеленых стрекоз и мух точно такого же цвета. В укрытии мангровых дежурили у входа в свои илистые туннели ярко-красные крабы, уставясь на нас глазами-перископами на стебельках. В грязи сновали туда-сюда мелкие черные крабы, а по более сухим, ракушечным берегам ковыляли крабы другого вида, выставив вперед одну из толстых белых клешней. Наверху, в ветвях деревьев, гроздьями копошились тощие серые крабы с ярко-красными лапками и клешнями.
Прилив подступал все ближе и достиг высшей точки как раз к наступлению сумерек. Мы все с увлечением гонялись за тоненькой змейкой, вынырнувшей из речки прямо у нас под носом, когда вдруг нас приковал к месту громкий пронзительный свист.
– Что это? – спросила Альма. Мы с Фредом молча переглянулись.
– Не знаю. – Едва я успел ответить, как свист повторился.
– Может, Уолтер нас зовет? – неуверенно предположил Фред.
– Похоже на человеческий свист, но идет-то он вон с той стороны, – сказал я, показывая на залив у нас за спиной.
– А что, если кто-то прячется на болоте? – спросила Альма.
Но это было абсолютно невозможно – на многие мили вглубь побережья в илистой жиже, прорезанной сетью бесчисленных ручейков, тянулись только мангровые заросли, кишащие несметными ордами комаров. Свист был громкий и отчетливый, и все же мне показалось, что никто из нас как-то не поверил своим ушам.
– Сбегай узнай, звали нас или нет, – попросил я Фреда. – Да захвати на обратном пути ружье.
Мы сели и стали ждать. Почти все птичьи стаи уже протянули мимо, и только несколько запоздавших малых цапель, хлопая крыльями, пролетали вверх по ручью. Тьма сгустилась, стала таинственной и недоброй. Мы с Альмой невольно вздрогнули, услышав тот же призывный свист в третий раз. Теперь это, бесспорно, был свист человека, и раздавался он на самом конце нашей ракушечной отмели. Нам стало не по себе. Когда Фред вернулся с ружьем, мы приняли решение идти на разведку, не зная заранее, что нас ожидает, но от всей души надеясь, что это какой-нибудь рыбак в челноке, которому понадобилась вода или курево.
Уже почти совсем стемнело, но вода в заливе стояла высоко и отражала свет закатного неба. Отмель была маленькая, и, пройдя несколько шагов, мы присели на корточки. Заглянув под деревья, на фоне светлой воды мы смогли увидеть силуэт того, кто там находился. Когда мы наклонились, прямо с узкого конца отмели кто-то спрыгнул. Раздался громкий всплеск. Я выкрикнул какую-то дурацкую фразу, как меня потом уверяли: «Хотите выпить?» Услышав такое, любой рыбак откликнулся бы тотчас же. Но ответ был самый неожиданный.
Из-за песчаного склона выглянула небольшая головка. Я было принял ее за собачью, что подтверждало бы присутствие поблизости охотников; но затем случилось вот что: головка разразилась свистом, а Фред спустил курок. Он клянется, что выстрелил с перепугу, но меня до сих пор пробирает дрожь, когда я думаю, что это могла быть любимая собачка охотника, за которой шел следом ее хозяин.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38


А-П

П-Я