https://wodolei.ru/catalog/vodonagrevateli/nakopitelnye-50/ploskie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


И вдруг среди смеющихся голосов прозвучал совсем другой голос. Голос ее матери. «Отвратительная дрянь!».
Ледяной взгляд голубых глаз. Дневник Филиппы неопровержимой уликой маячит перед глазами. Ее тайные подростковые фантазии вытащены на свет.
Как будто и не прошло пятнадцати лет с тех пор, Филиппа почувствовала себя по-детски испуганной и униженной. Голос матери врезался в ее сознание. «Увидел бы это папа, ему бы стало противно! Девочка в твоем возрасте, и думает о сексе!».
Секс! Ужасное слово гремело в воздухе, а с этим явились мерзкие, невыразимо гнусные картины. От смущения у Филиппы занемело лицо, свело легкие. Ей хотелось кричать; невозможно было смотреть в глаза матери.
В следующей же учебной четверти она позволила нескольким старшеклассникам из соседней мужской школы трахнуть ее за кустами около хоккейной площадки. Каждый раз было больно и стыдно, и она беззвучно плакала все время, пока это происходило.
«Так мне и надо, – думала она, пока один шестнадцатилетний оболтус за другим дышали пивом ей в лицо. – Ничего лучшего я не заслуживаю».
Ламберт спустился вниз, как раз когда Флер и Ричард, взявшись под руки, входили в прихожую.
– Флер захотела пойти с нами на гольф, – объявил Ричард. – Правда, она хорошо приду мала?
Ламберт в ужасе уставился на Ричарда.
– Как это – пойти с нами? Ей нельзя с нами! Это деловая игра!
– Я не буду мешать, – пообещала Флер.
– Нам предстоит секретный деловой разговор!
– На площадке для гольфа? – удивилась Флер. – Значит, не такой уж он секретный. Да я и не буду слушать.
– Флер очень хотела посмотреть на игру, – сказал Ричард. – По-моему, ничего страшного.
– Вы ведь не против, Ламберт? – пропела Флер. – Я живу здесь уже четыре недели, а ни чего не видела, кроме восемнадцатого грина. – Она улыбнулась ему, взглянув из-под ресниц. – Я буду сидеть тихо, как мышка!
– Пускай и Филиппа с нами идет, – предложил Ричард.
– Она обещала пойти на чай к Трише Тиллинг, – торопливо ответил Ламберт.
Боже упаси еще тащить за собой толпу квохчущих дамочек!
– Милая Триша Тиллинг! – воскликнула Флер. – Мы с ней так очаровательно поболтали сегодня утром.
– Флер уже стала завсегдатаем в клубе! – сказал Ричард, любуясь ею.
Ламберт буркнул:
– Не сомневаюсь.
На лестнице раздались шаги; все обернулись на звук. По ступенькам спускалась раскрасневшаяся Филиппа.
– Привет, Флер. Послушайте, не хотите пойти со мной к Трише? Наверняка она вам будет рада.
– К сожалению, я должна быть в другом месте, – ответила Флер. – Увы.
– Флер идет с нами на гольф, – объяснил Ричард с улыбкой. – Поистине нечаянная радость.
Филиппа посмотрела на Ламберта. Что же он ее не позвал? Она бы отменила чай с Тришей. Ей мигом представился соответствующий разговор по телефону.
«Извини, Триша, Ламберт потребовал, чтобы я непременно присутствовала на игре… Якобы это принесет ему удачу! – Непринужденный смех. – Я все понимаю… Наши мужчины – это что-то!».
– Филиппа!
Она вздрогнула. Смеющиеся голоса в голове умолкли. Ламберт нетерпеливо смотрел на нее.
– Я сказал – загляни по дороге в мастерскую, узнай, починили они, наконец, клюшку.
– А, хорошо, – кивнула Филиппа.
Они идут веселиться, а она обречена тосковать весь вечер с Тришей Тиллинг…
Филиппа тяжело вздохнула от обиды. Даже Джиллиан проводит время лучше, чем она.
Джиллиан сидела в зимнем саду, лущила горох и смотрела, как Энтони чинит крикетную биту. Мальчику всегда хорошо удавалось что-нибудь делать руками. Методичный, дотошный. Когда ему было три года, воспитатели в детском саду поражались его рисункам – он неизменно покрывал целый лист одной краской. Всегда одной-единственной, и закрашивал сплошь, не оставляя просветов. Просто какая-то мания. В наше время, пожалуй, могли забеспокоиться, что он слишком уж аккуратен для трехлетнего, отправили бы его на консультацию к психологу, на какие-нибудь специальные занятия. Даже и тогда Филиппа порой замечала тень тревоги в глазах воспитательниц, но все помалкивали. Они же видели, что Энтони – ухоженный ребенок, которого в семье любят.
Любят, как же. Джиллиан со злостью уставилась в окно. Его и правда любили – все, кроме родной матери. Ограниченной, эгоистичной матери, которая с ужасом отшатнулась, впервые увидев собственного сына. Она видела только крошечное родимое пятнышко и словно не замечала, что держит на руках здорового, крепкого малыша – ей бы за него вечно благодарить Бога.
Разумеется, вслух Эмили и словом об этом не обмолвилась, но Джиллиан-то знала. Энтони рос веселым, живым карапузом – настоящее солнышко! Он бегал по дому, раскинув ручки, готовый обнять целый мир, в полной уверенности, что мир ответит ему такой же радостной любовью. А потом у нее на глазах малыш начал мало-помалу замечать, что мать неизменно смотрит на него с брезгливой гримаской, старается незаметно отодвинуться, чувствует себя спокойной, только если он отворачивается, так что ей не видно малюсенькую ящерку, изогнувшуюся поперек его глаза. В тот день, когда Энтони в первый раз поднял ручку к лицу, чтобы прикрыть от мира свое родимое пятно, Джиллиан еле дождалась вечера и открыто заговорила с Эмили. Возмущение и гнев прорвались наружу вместе со слезами, а Эмили сидела за туалетным столиком и расчесывала волосы. Когда Джиллиан замолчала, она оглянулась на нее с холодным презрением.
«Ты просто ревнуешь, – сказала Эмили. – Тебе хочется, чтобы Энтони был твоим сыном. Так вот, он не твой, он мой сын».
Джиллиан потрясенно вытаращила глаза, вдруг растеряв всю свою уверенность. Неужели ей действительно хочется присвоить себе Энтони? Вдруг в ней и правда говорит болезненная ревность?
«Ты прекрасно знаешь, что я люблю Энтони, – продолжала Эмили. – Все это знают. Ричард всегда говорит о том, как я замечательно с ним обращаюсь. И что такое родимое пятно? Мы даже не замечаем его. Право, Джиллиан, меня удивляет, что ты без конца о нем заговариваешь. Лучше не заострять на этом внимание».
Эмили сумела так исказить и переиначить слова Джиллиан, что та уже и сама перестала понимать свои побуждения. Неужели она превратилась в завистливую старую деву? Делает поблажки собственническому чувству к Энтони? Джиллиан смешалась и ничего больше не сказала. В конце концов, Энтони вырос очень славным, беспроблемным мальчиком.
– Готово! – Энтони гордо протянул ей крикетную биту.
– Молодец, – сказала Джиллиан.
Она смотрела, как Энтони встает и для пробы замахивается битой. Какой он высокий – практически взрослый. Но иногда, глядя на его сильные руки и гладкую шею, она снова видела перед собой счастливого толстенького малыша, который хохотал, сидя перед ней в колыбельке, которого она держала за ручку, когда он делал первые шаги… Которого она любила с той минуты, как он родился.
– Осторожнее, – проворчала Джиллиан, когда бита просвистела совсем рядом с большущим комнатным растением в расписном горшке.
– Я осторожно, – огрызнулся он. – Вечно ты зудишь.
Он еще несколько раз взмахнул битой. Джил лиан молча очистила еще несколько стручков.
– Чем сегодня займешься? – наконец спросила она.
– Не знаю, – ответил Энтони. – Наверное, пойду возьму напрокат пару кассет. Так скучно, пока Уилл в школе!
– А другие на что? Занфи и этот новый мальчик, Мекс… Можно и с ними пообщаться.
– Угу.
Его лицо мгновенно замкнулось. Энтони отвернулся, яростно рубанул битой воздух.
– Осторожно! – вскрикнула Джиллиан, но было поздно.
На обратном взмахе биты раздался треск, терракотовый горшок с грохотом свалился с подставки на вымощенный плитками пол.
– Посмотри, что ты наделал! – напустилась на Энтони Джиллиан. – Я же говорила – осторожнее!
– Ну ладно, прости.
– По всему полу!
Джиллиан в отчаянии смотрела на горку земли, осколки керамики, мясистые листья.
– Подумаешь, горе какое.
Энтони наклонился, подобрал черепок. Земляной ком упал ему на кроссовку.
Джиллиан тяжело вздохнула и отставила миску с горохом.
– Схожу за щеткой.
– Я подмету, – сказал Энтони. – Большое дело!
– Ты не сумеешь.
– Сумею! Вроде щетка где-то здесь была…
Энтони обвел взглядом зимний сад и вдруг замер.
– Ё-моё! – воскликнул он.
Черепок выпал из его руки и разлетелся вдребезги на полу.
– Энтони! Сколько раз я тебе говорила…
– Смотри! Кто это?
Джиллиан обернулась. За стеклянной дверью стояла девочка с длинными, очень светлыми, почти белыми волосами, темными бровями и хмурым личиком.
– Привет, – сказала она сквозь стекло. Голос у нее был высокий, с американским акцентом. – Вы меня, наверное, не ждали. Я Зара, дочка Флер.
8
К тому времени как они добрались до восемнадцатого грина, Ламберт был ярко-красным, потел и гримасничал от злости. Флер завладела общим вниманием на все время игры, так и вилась вокруг Ричарда, будто на какой-нибудь вечеринке, без конца влезала в разговор с дурацкими вопросами. Вела себя так, словно не меньше самого Ламберта имела право здесь находиться. Нахалка чертова.
Как любил говорить его преподаватель в колледже:
«Конечно, я за равенство женщин… Все они одинаково ниже мужчины!».
Парни понимающе посмеивались. В тот день старина Смизерс собрал у себя избранную компанию, чтобы угостить хересом. Ламберт фыркал громче всех – у них со стариной Смизерсом было схожее чувство юмора. И сейчас его насупленное лицо слегка посветлело от воспоминаний. Даже на минутку захотелось вновь стать юнцом…
Те годы были в его жизни, пожалуй, самыми счастливыми и успешными. Он учился в Крейтоне – закрытой школе в районе Центральных графств – и очень быстро попал в компанию самых умных, крепких и самоуверенных ребят. Склонный от природы подавлять других, Лам берт собрал вокруг себя целую свиту подпевал. Вместе они помаленьку терроризировали младших учеников и задирали местных мальчишек. По большей части ученики Крейтона были середнячки, зубрилки без особых способностей, которым не светило в дальнейшем достичь того уважаемого статуса, каким они пользовались в захолустном городке; поэтому они спешили на сладиться им, пока можно, – расхаживали по улицам в серых форменных шинелях и ярких галстуках, шумели и ввязывались в драки с «городскими». Сам Ламберт редко дрался, зато про славился ядовитыми высказываниями в адрес «плебса», заработав тем самым репутацию остроумца. Учителя, ограниченные, скучающие и разочаровавшиеся в жизни, не только не останавливали его, а, наоборот, молчаливо поощряли. Их подмигивания, смешки и снобистские «реплики в сторону» раздували его тщеславие. Застенчивая мать Ламберта восхищалась высоким само уверенным сыном, его громким голосом и прямо линейными взглядами. Ко времени окончания школы он глубоко презирал всех, с кем сталкивался в Крейтоне, да и за его пределами тоже.
Единственным исключением был отец. Ламберт его боготворил и до сих пор бессознательно пытался подражать этому рослому шумному мужчине с властными манерами. Нрав у отца был непредсказуемый и грозный в гневе; маленький Ламберт отчаянно жаждал его одобрения. Когда отец принимался высмеивать гримасы подрастающего сына или шутливо отвешивал ему весьма ощутимые подзатыльники, Ламберт заставлял себя улыбаться и хохотать в ответ, а когда тот целый вечер орал на робкую матушку, Ламберт забивался к себе в комнату и яростно твердил, что отец прав – отец всегда прав.
Именно отец настоял на том, чтобы отправить его в Крейтон. Кто научил его издеваться над другими мальчишками, кто однажды повез его в Кембридж и показал здание своего прежнего колледжа? По мнению Ламберта, отец знал все на свете. Отец позаботится о его будущем, отцу нужно подражать во всем.
А потом, в один прекрасный день – Ламберту было тогда пятнадцать, – отец объявил, что у него другая женщина, он ее любит и уходит из семьи. Несмотря на обещания навещать Ламберта, отец не приехал ни разу. Позднее они узнали, что любовница продержалась при нем всего полгода. Отец уехал за границу, и где он теперь – неизвестно.
Раздавленный горем, как это бывает с под ростками, Ламберт вымещал злость на матери.
Это она виновата, что отец ушел, что теперь них нет денег куда-нибудь поехать на каникулы, что приходится писать письма директору школы, упрашивая понизить плату за обучение. Чем хуже шли у них дела, тем самоувереннее держался Ламберт, тем яростнее презирал городских плебеев и тем упорнее преклонялся перед отсутствующим отцом.
Вопреки советам учителей, он попытался поступить в Кембридж – в тот колледж, где учился отец. По результатам собеседования Ламберта не приняли. Неудача раздавила его. Ламберт заявил, что не намерен терять время в университетах. Учителя пытались его вразумить, хотя и не слишком усердно – в конце концов, он уже не был их учеником. Теперь их интересовали мальчишки помладше, те самые, кого Ламберт когда-то колотил за подгоревшие гренки. Как Ламберт распорядится своей жизнью, никого, в сущности, не интересовало, разве что матушку, но от нее он грубо отмахивался.
И вот Ламберт отправился прямиком в Лондон и нашел себе работу в области компьютерных технологий. Самодовольные замашки, которые с него пообтерли бы в Кембридже, укоренились еще пуще, так же как и чувство превосходства над окружающими. Когда коллег с образованием попроще повышали в должности, он в отместку надевал на службу школьный крейтонский галстук. Когда соседи по квартире не приглашали его на воскресный пикник, он в отместку ехал в Крейтон и демонстрировал всем желающим свою новую машину. У него просто не умещалось в го лове, что кто-то может не восхищаться им и не подчиняться ему. Тех, кто не оправдывал его ожиданий, Ламберт считал безмозглыми тупицами, о которых не стоит и беспокоиться, а тех, кто оправдывал, втайне презирал. Он не умел дружить – вообще не понимал отношений, построенных на равенстве. Мало кто мог вытерпеть общение с ним в течение хотя бы двух часов, а когда Ламберт перешел на работу в компанию Ричарда, таких стало еще меньше. И тут в его жизни произошли важные перемены.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30


А-П

П-Я