научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/unitazy/uglovye/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Это случилось так давно! – Она остановилась посреди комнаты. Дыхание ее было быстро и прерывисто, первые слезы, смягчившие ожесточенное сердце несчастной, полились теперь из ее глаз и озарили лицо ее божественной красотой материнской любви. – Я не желаю долго задерживать вас, – сказала она, топнув об пол ногой и не в состоянии побороть вспыхнувшую страсть. – Дайте мне одну минуту, и я снова овладею собой.
Она упала на стул, тяжело опустила руки на стол и положила на них голову. Амелиус вспомнил о детском платьице и чепчике, хранившихся в шкафу. Его мужественная, благородная натура сочувствовала несчастной женщине, тайна которой смутно открылась перед ним. Себялюбивая досада на неловкое положение, в которое она его поставила, исчезла, чтоб не возвращаться более. Он приблизился к ней и нежно опустил руку на ее плечо.
– Я искренно жалею вас, – сказал он. – Объясните мне, как и чем могу я вам помочь, и я с радостью сделаю все.
– Вы, действительно, хотите этого? – Она вытерла слезы и поднялась со стула, произнося эти слова. Положив одну руку на его плечо, другой рукой она откинула волосы со лба Амелиуса. – Я хочу видеть все ваше лицо, – сказала она, – оно будет говорить за вас. Да, вы хотите этого. Свет еще не испортил вас. Верите вы снам?
Амелиус взглянул на нее, изумленный таким резким переходом. Она с ударением повторила вопрос, прибавив:
– Я спрашиваю серьезно, верите ли вы снам? Амелиус отвечал ей также серьезно: «По совести я не могу сказать ни да, ни нет».
– А! – воскликнула она, – так же, как и я. Я не верю снам, но я хотела бы им верить. Во мне нет суеверия, я слишком черства и жалею об этом. Я встречала людей, которых поддерживало их суеверие, счастливы люди, в которых живет вера. Верите вы, что сны иногда исполняются?
– Этого никто не может отрицать, – отвечал Амелиус. – Такие случаи бывали нередко. Но на один исполнившийся сон бывает…
– Сто не исполнившихся, – договорила госпожа Фарнеби. – Прекрасно, я имею это в виду. Какими пустяками может питаться надежда. Но я рассчитываю, что сон, который я прошлой ночью видела о вас, может исполниться, и эта слабая надежда побудила меня сделать вас своим поверенным и просить вас помочь мне.
Эта странная исповедь, это грустное отчаяние, бессознательно обольщавшее ее под видом надежды, еще более усилили сострадание и симпатию к ней Амелиуса.
– Что видели вы обо мне во сне? – спросил он мягко.
– Почти нечего рассказывать, – отвечала она. – Я находилась в комнате совершенно мне незнакомой, отворилась дверь, и вы ввели за руку молодую девушку. Вот она, сказали вы – будьте наконец счастливы. Сердце мое тотчас же узнало ее, хотя глаза мои не видали ее с первого дня ее рождения. Я проснулась, плача от радости. Подождите, еще не все сказано. Я снова заснула и опять видела то же, проснулась, некоторое время пролежала, потом опять заснула и опять видела то же. Три раза одно и то же. Это произвело на меня сильное впечатление. Я стала думать, что это судьба. У меня на всем свете нет человека, который бы помог мне, с которым я могла бы говорить откровенно. Вам нет надобности говорить мне, что есть разумное объяснение моему сну. Я вычитала это в библиотечной энциклопедии. По мнению ученых людей, те мысли, что сознательно или бессознательно теснятся у нас в голове в течение дня, воспроизводятся ночью во сне. То же было и со мной. Когда вы были у нас в первый раз и когда я услышала, откуда вы прибыли, я тотчас же подумала, что она, может быть, находится среди покинутых созданий, нашедших приют в вашей Общине, и что я могу отыскать ее с вашей помощью. Эта мысль преследовала меня, когда я ложилась в постель, скажете вы, и, таким образом, получится объяснение моего сна. Нет! В этом то и заключается одна из ста случайностей. Вы вспомните обо мне, Амелиус, если встретитесь с ней.
Это сознание в своем несговорчивом, упрямом характере, в отсутствии религии, которая могла бы облагородить его, и мыслей, которые бы его очистили, бессознательное проявление нежного и любящего инстинкта, боровшегося с жизнью, без симпатий для поддержки, без света для руководства, все это растрогало бы сердце каждого не вконец развращенного человека. Амелиус заговорил с горячностью юношеского энтузиазма.
– Я пошел бы на край света, если б смог этим сделать вам добро. Но положение безнадежно!
– Не говорите этого! Вы свободны, у вас есть деньги, вы будете путешествовать по свету и доставлять себе удовольствие. В одну неделю вы увидите более, чем люди, живущие на одном месте, увидят в течение года. Откуда вы знаете, что готовит вам будущее? У меня есть своя идея. Она, может быть, затерялась в лабиринтах Лондона, а, может быть, находится за сотни и тысячи миль отсюда. Веселитесь, Амелиус, развлекайтесь. Завтра или через десять лет, но вы можете встретить ее!
Из сострадания к несчастному созданию Амелиус не решался потворствовать ее фантазиям.
– Если предположим даже, что это когда-нибудь случится, – возразил он, – то как же я узнаю потерянную девушку? Вы не можете описать мне ее наружность, вы не видали ее с самого детства. Знаете ли вы что-нибудь о ней с того времени, как она пропала?
– Ничего не знаю.
– Решительно ничего?
– Решительно ничего.
– Вы даже не имеете никаких подозрений насчет того, как это случилось?
Лицо ее вдруг изменилось, она сердито посмотрела на него.
– Не имела в продолжение недель и месяцев, пока не было поздно, – сказала она. – Я была больна. Когда мой разум прояснился, я стала подозревать одну особу, подозрения возникали мало-помалу, замечались пустяки, которые наводили потом на разные мысли. – Она остановилась, очевидно, сдерживая себя, чтоб не сказать слишком много.
Амелиус старался вызвать ее на откровенность.
– Вы подозреваете? – начал он.
– Я подозреваю, что он выбросил в свет беспомощное существо, – вдруг с яростью воскликнула мистрис Фарнеби. – Не спрашивайте меня больше об этом, или я выйду из себя и прибью вас. – Она сжала кулаки, произнося эти слова. – Счастлив тот человек, – пробормотала она сквозь зубы, – что я не пошла дальше подозрений и не добралась до истины. Зачем вы взволновали меня таким образом? Вы не должны были этого делать. Напомните мне, о чем мы говорили минуту тому назад. Вы высказали какие-то возражения? Вы говорили?..
– Я говорил, – напомнил ей Амелиус, – что если б и встретил пропавшую девушку, то не узнал бы ее. И мало того, вы сами не могли бы узнать ее, если б она стояла перед вами в эту минуту.
Он говорил очень мягко, боясь раздражить ее. Она не обнаружила ни малейшего гнева, смотрела на него и слушала его внимательно.
– Вы расставили мне западню? – спросила она, и закричала прежде, чем Амелиус успел ответить ей. – Нет, я не настолько подла, чтоб не доверять вам, я забылась. Вы совершенно невинно вызвали у меня вспышки гнева. Я не могу допустить предположения, что я не узнаю ее. Дайте мне время подумать. Я должна как-то объяснить это.
Она старалась собраться с мыслями, не спуская глаз с Амелиуса.
– Я буду говорить откровенно, – заявила она с внезапной решимостью. – Послушайте. Когда я захлопнула дверку шкафа, я сделала это для того, чтоб вы не видели вещей, лежавших на полке. Видели вы что-нибудь несмотря на это?
Нелегко было отвечать на этот вопрос. Амелиус колебался. Мистрис Фарнеби настаивала на ответе.
– Видели вы что-нибудь? – повторила она.
Амелиус сознался, что видел. Она отвернулась от него и стала смотреть на огонь. Ее голос стал таким тихим, когда она заговорила, что он с трудом расслышал ее слова.
– Это были вещи, принадлежавшие ребенку?
– Да.
– Детское платьице и чепчик? Отвечайте мне. Мы зашли слишком далеко, чтоб возвращаться назад. Мне не нужно ни аналогий, ни объяснений, а только да или нет.
– Да.
Наступило молчание, она не шевелилась и смотрела на огонь, точно вся прошлая жизнь ее рисовалась в пылавших углях.
– Вы меня презираете? – спросила она наконец совершенно спокойно.
– Бог свидетель, что я только жалею вас! – отвечал Амелиус.
Другая бы женщина залилась слезами, эта только смотрела на огонь.
– Какой он добрый малый, – проговорила она про себя.
Наступила новая пауза. Она так же быстро повернулась к нему, как перед этим отвернулась от него.
– Я хотела пощадить себя, пощадить и вас, – промолвила она. – Если истина обнаружилась, то не из-за вашего любопытства и против моей воли. Я не знаю, относились ли вы ко мне прежде как друг, теперь вы должны быть моим другом. Не говорите! Я знаю, что могу доверять вам. Еще одно, последнее слово о моем пропавшем ребенке. Вы сомневаетесь в том, что я узнала бы его, если б он стоял предо мной. Это могло бы быть справедливо, если б мной руководила только тревога и слабая надежда. Но у меня есть нечто другое, и после всего происшедшего между нами, вы можете узнать что это. При случае это может даже помочь вам. Не беспокойтесь, в этом нет ничего ужасного. Но как объяснить это? – пробормотала она про себя в недоумении. – Это было бы удобнее показать. Впрочем, почему же нет? – Потом она обратилась к Амелиусу. – Я странное существо, – заговорила она. – Во-первых, я беспокою вас своими делами, смущаю вас, заставляю вас жалеть меня, а теперь (как бы вы думали!) позабавлю вас. Амелиус, любите вы хорошенькие ножки?
Амелиус слышал и читал в книгах, что бывают люди, которых обманывает их собственный слух. Теперь он стал понимать это и сочувствовать этим людям. Однако он объявил, что он любитель хорошеньких ножек, и ждал, что будет далее.
– Когда у женщины хорошенькие ручки, – продолжала мистрис Фарнеби, – она не стесняется их показывать. Отправляясь на бал она выставляет грудь и часть спины. Теперь скажите мне, если не считают неприличным показывать обнаженную грудь, может ли быть что-либо неприличное в голой ноге?
Амелиус согласился, но проговорил как во сне: «Что же тут, в самом деле!» После этого ждал, что будет далее.
– Посмотрите в окно, – сказала мистрис Фарнеби.
Амелиус повиновался. Окно было открыто вверху на несколько дюймов, очевидно, для вентилирования воздуха в комнате. Выходило оно во двор, на дальнем конце которого находились конюшни, а посередине выдавалось потолочное окно кухни. Когда Амелиус взглянул туда, то увидел, что в кухне нуждались в сильном приливе свежего воздуха. Огромное окно в стене кухни без шума тихо отворилось настежь, между тем как такое же окно по другую сторону было уже отворено. Судя по наружности можно было заключить, что обитатели кухни обладали редким между прислугой достоинством: пониманием законов вентиляции и дорожили свежим воздухом.
– Все готово, – сказала мистрис Фарнеби, – можете обернуться.
Когда Амелиус повернулся, то увидел на ковре ботинки и чулки мистрис Фарнеби, а одна из ног ее лежала на стуле.
– Посмотрите сначала на мою правую ногу, – сказала она важным и серьезным тоном.
Это была чрезвычайно красивая по форме и цвету кожи нога, подъем прекрасно выгнутый и высокий, лодыжка нежная и сильная, пальцы с розовыми кончиками. Одним словом это была ножка достойная того, чтоб с нее сняли фотографии, вылили из гипса, лелеяли и целовали ее. Амелиус пытался выразить свое восхищение, но она не дала ему выговорить и трех слов.
– Нет, это не из тщеславия, – сказала она, – это простое исследование. Вы видели мою правую ногу, и вы видели, что она нормально выглядит. Прекрасно. Теперь посмотрите левую.
Она подложила левую ногу на стул.
– Обратите внимание на промежуток между третьим и четвертым пальцем.
Исполнив ее приказание, Амелиус заметил, что красота ноги была нарушена странным недостатком. Между двумя пальцами была перепонка, связывающая их до самого ногтя.
– Вас удивляет, что я показываю вам недостаток своей ноги? Амелиус! У моей бедной девочки был такой же недостаток, и я хотела, чтоб вы знали, каков он именно, потому что ни я, ни вы не знаем, какую услугу может это оказать в будущем. – Она замолчала, как бы давая ему возможность заговорить. Человек от природы пустой и легкомысленный нашел бы такое заявление глупым и смешным. Амелиус был печален и молчалив. – Вы мне нравитесь все более и более, – продолжала она. – Вы не принадлежите к числу обыкновенных людей: девять из десятерых подняли бы слова мои на смех, девять из десятерых сказали бы: «Разве я могу просить каждую встречную девушку показывать мне ноги?» Вы выше этого, вы поняли меня. Могу я надеяться, что узнаю свою дочь?
Она улыбнулась и сняла ногу со стула. После минутного размышления она снова вернулась к этому разговору.
– Сохраните это втайне, – сказала она. – В прошлом, когда я привлекала для розысков ее чужих людей, это была моя единственная защита от обмана. Плуты и мошенники думали о каких-либо других приметах и знаках, но никак не об этом. С вами ли ваш бумажник, Амелиус? На случай разлуки я хочу записать вам имя и адрес личности, которой мы можем довериться. Я, как видите, хочу быть предусмотрительной для будущего. В этом может заключаться одна из ста случайностей, которая может привести мой сон в исполнение, у вас впереди много лет жизни, и так много девушек можете вы встретить за это время.
Она возвратила Амелиусу поданный ей бумажник, записав имя и адрес на одной из чистых страниц.
– Это был поверенный моего отца, – прибавила она в пояснение, – он и сын его, оба люди, которым можно доверять. Предположите, что я больна, в настоящую минуту это кажется нелепым, так как я всего один раз в жизни была больна. Предположите, что я умерла (вследствие какого-нибудь несчастного случая или наложила на себя руки), поверенный имеет мои письменные распоряжения на случай, если дочь моя найдется. Наконец – так как я странная, причудливая женщина, – если я уеду куда-нибудь, у поверенного будет находиться адрес и приказание сообщить вам его по секрету от всех. Я не извиняюсь перед вами, Амелиус, что беспокою вас. Судьба так страшно преследует меня, может быть, я никогда не увижу вас, как видела во сне, входящим в мою комнату под руку с моей дочерью. А между тем эта мысль заставляет меня переходить от надежды к отчаянию и обратно. Вы вспомните это когда-нибудь. Спустя много лет, когда я буду покоиться в земле, когда вы будете в зрелом возрасте и человек женатый, вы расскажете своей жене, как некогда странная женщина возложила на вас свою надежду и сидя уютно у камина вы скажете друг другу: «Может быть, эта потерянная дочь еще жива и не знает кто была мать ее». Нет, я не хочу, чтоб вы видели слезы на моих глазах, я наконец освобожу вас.
Она отправилась к двери и отперла ее.
– Прощайте, благодарю вас, – сказала она. – Мне нужно остаться одной с маленьким платьицем и чепчиком, которые вы видели вопреки моему желанию. Ступайте и скажите моей племяннице, что все обошлось благополучно и не вздумайте сделать глупость, полюбить девушку, которая не отплатит вам тем же. – Она выпроводила Амелиуса в зал. – Вот он, Регина, – закричала она, – я покончила с ним.
Прежде чем Амелиус успел заговорить, она вернулась в свою комнату.
Глава X
Амелиус пошел через зал и встретил Регину в дверях столовой.
Молодая девушка заговорила первая.
– Мистер Гольденхарт, – сказала она с холодной вежливостью, – не будете ли вы так любезны, не объясните ли мне, что все это значит?
Она вернулась в столовую. Амелиус молча последовал за ней. Вот опять попал в затруднительное положение с женщиной, подумал он про себя. Неужели мужчины вообще так несчастливы, как я?
– Нет никакой надобности затворять дверь, – язвительно заметила Регина. – Все в доме могут свободно слышать то, что я хочу сказать вам.
Амелиус допустил сначала промах: он пытался выпутаться с помощью смирения. Трудно найти пример, когда бы смирение мужчины умиротворило разгневанную женщину. Самая лучшая и самая худшая из них обладают одним общим свойством: тайным презрением к мужчине, который не осмеливается защищаться, когда они на него сердятся.
– Надеюсь, я не оскорбил вас? – робко спросил Амелиус.
Она покачала головой и запальчиво ответила:
– Я могу чувствовать себя оскорбленной только людьми, которых я уважаю, а не личностями, которые входят в дом так, что прислуга этого не знает, и позволяют себе таинственно запираться в комнате моей тетки.
Во время короткого знакомства ее с Амелиусом она, как нарочно, никогда не казалась такой очаровательной, как теперь. Нервное раздражение, овладевшее ею, придало лицу ее особенное оживление, которого недоставало ей в обычное время. Ее спокойные, темные глаза метали искры, ее гладкие смуглые щеки горели ярким румянцем, высокая стройная фигура, одетая в великолепное шелковое пурпуровое платье с черными кружевами, была полна достоинства. Она не только возбудила в нем удивление, но бессознательно возвратила ему самообладание, совершенно им потерянное несколько минут тому назад. Он был человек чрезвычайно чувствительный к презрению женщины вообще и в особенности той, любовь которой желал бы приобрести. Он вдруг ответил ей с такой твердостью в тоне и взоре, что она была поражена.
– Вы бы лучше говорили прямо, мисс Регина, порицали бы меня за то, что я родился мужчиной.
Она отступила на шаг.
– Я вас не понимаю, – сказала она.
– Не обязан ли я быть терпеливым с женщиной, которая обращается ко мне с просьбой? – продолжал Амелиус. – Если б мужчина предложил мне украдкой пробраться в дом, я бы сказал ему… сказал бы то, что лучше не повторять. Если б между мной и дверью стоял мужчина, когда вы вернулись домой, я бы взял его за ворот и отстранил с дороги. Мог ли я поступить таким образом с мистрис Фарнеби?
Регина увидела слабую сторону этой защиты с быстрой сообразительностью, свойственной женщинам.
– Ваше оправдание вполне достойно вас, – заметила она с беспощадным сарказмом. – Вы сваливаете всю вину на тетку.
Он открыл было рот, чтоб протестовать, но одумался и благоразумно продолжил начатую речь.
– Если вы позволите мне договорить, то вы лучше поймете меня. Если тут есть какая-нибудь вина, то я готов взять ее на себя, мисс Регина. Я хотел только напомнить вам, что попал в неловкое положение и не находил удобного способа, чтоб выйти из него. Что касается до вашей тетушки, я могу сказать одно: я не знаю жертвы, которой не принес бы для того, чтоб быть ей полезным. После того что я услышал, побывав в ее комнате…
– Что за важная тайна между вами? – прервала его Регина.
– Я обязан хранить ее, так как это тайна. Только одно могу сказать вам, не нарушая обещания. Мистрис Фарнеби напомнила… возбудила во мне хорошее чувство к ней. Она имеет полное право на мою симпатию, и я очень дорожу этим правом. И я останусь верным этому чувству на всю мою жизнь.
Амелиус не так уж красноречиво выражался, но голос его обнаруживал истинное чувство: он прерывался, лицо его пылало. Он стоял перед ней, говоря с такой искренностью, исходившей прямо из сердца, и женское сердце это тотчас же почувствовало. Она боялась, что он окажется смешным, так как внезапное доверие ее тетки могло выставить его в неблагоприятном свете. Она молча, с серьезным лицом села на место, укоряя сама себя за поспешно, необдуманно нанесенную ему обиду, намереваясь просить извинения, но все еще колебалась произнести эти простые слова.
Он придвинул свой стул и, положив руку на его спинку, кротко спросил:
– Вы теперь несколько лучшего мнения обо мне?
Она сняла перчатки и молча вертела их в руках.
– Ваше хорошее мнение очень для меня дорого, – продолжал он, еще ближе придвигаясь к ней. – Я не могу выразить, как было бы мне грустно… – он остановился, потом прибавил с ударением, – у меня не хватило бы духу вернуться еще раз в этот дом, если б я полагал, что вы дурного обо мне мнения.
Женщина, равнодушно к нему относящаяся, спокойно ответила бы на это. Сердечное спокойствие Регины было нарушено, что-то предостерегало ее, говорило не доверять себе. Амелиус, нимало не догадываясь смутил, взволновал этот хладнокровный темперамент. Он проник в тихий, глубокий уголок, где таилась нежность, которую она едва ли сознавала сама, пока его влияние не оживило ее. Она боялась взглянуть на него, боялась, что глаза ее выдадут истину. Она протянула ему свою хорошенькую, смуглую ручку вместо всякого ответа.
Амелиус взял ее, посмотрел на нее и осмелился поцеловать ее (это была первая фамильярность, которую он себе позволил). Она только тихо промолвила:
– Не нужно.
– Королева позволила бы мне поцеловать свою ручку, если б я был при дворе, – сказал Амелиус с твердым убеждением, что нашел прекрасное для себя извинение.
Она невольно улыбнулась.
– Королева не позволила бы вам так долго удерживать ее в своих руках, – сказала она, высвободив свою руку и взглянув на него. Мир был заключен без дальнейших объяснений. Амелиус был подле нее.
– Я совершенно счастлив теперь, когда вы меня простили, – заметил он. – Вы не знаете, как я удивляюсь вам и как желаю угодить вам.
Он еще немного придвинул к ней свой стул, его глаза ясно говорили ей, что речь его станет горячее, если с ее стороны будет хоть малейшее поощрение. Это заставило ее переменить тему разговора. Ее сожаление в допущенной к нему несправедливости уступило место жестокости. Низкие душевные проявления в определенных случаях дают о себе знать. Любопытство, неодолимое любопытство овладело ее душой и побуждало ее проникнуть в тайну свидания Амелиуса с ее теткой.
– Вы сочтете меня очень нескромной, – хитро начала она, – если я исповедуюсь вам.
Амелиус пламенно желал услышать ее исповедь: это дало бы ему повод на нечто подобное с его стороны.
– Я удивляюсь, – продолжала Регина, – не тому, что с теткой моей стало дурно от жары в концертном зале, это был предлог уехать с вами. Но что меня удивляет, это ее доверие к вам после такого короткого знакомства. Вы ведь… как бы это сказать?., еще новый друг наш.
– Много ли времени потребно на то, чтоб я стал старым другом? – спросил Амелиус. – Мне кажется, – прибавил он с особенной выразительностью, – что я ваш старый друг.
Регина оставила эти его слова без замечания.
– Я приемная дочь миссис Фарнеби, – продолжала она. – Я живу с ней с самого моего детства, и она никогда не поверяла мне никаких своих секретов. Не подумайте, что я побуждаю вас изменить моей тетке, я не способна на подобный поступок.
Амелиус увидел возможность сказать ей комплимент, который имел прелесть новизны, что касалось до него. Он готов был сказать ей, что она не способна ни на что такое, что было бы неприлично такой прелестной особе, но она не дала ему времени, она горячо продолжала свою речь. Я желала бы знать, не имел ли на тетку мою влияния тот сон, который она видела о вас.
Амелиус вздрогнул.
– Говорила она вам о своем сне? – спросил он с некоторым беспокойством.
Регина покраснела и остановилась в нерешительности.
– Моя комната рядом с ее комнатой, – объяснила она. – Мы оставляем дверь отворенной, я перехожу из одной в другую, когда она тревожно спит. Она говорила во сне и произносила ваше имя, вот и все. Может быть, мне бы вовсе не следовало упоминать об этом. Может быть, я не должна ждать от вас ответа.
– Не может быть никакого вреда от моего вам ответа, – сказал Амелиус. – Сон, по всему вероятию, имел влияние на ее доверие ко мне. Теперь, когда вы это знаете, вы не можете думать неодобрительно о ее поведении.
– Речь совсем не о том, что я думаю, – с некоторым смущением отвечала Регина. – Если тайна моей тетки представляется вам интересной, какое право имею я возражать? Я понимаю теперь, что мужчина мог быть ее лучшим советником, чем женщина. Хотя она и всегда как-то своеобразно действовала, не может же, однако, не показаться странным, что выбор ее пал именно на вас. Дела моей тетки заставят вас оставить Лондон.
Она так ловко поставила этот вопрос, что он серьезно смутил Амелиуса. Тот попытался прибегнуть к комплименту вместо ответа.
– Оставить Лондон значило бы оставить вас, а я не могу даже подумать об этом.
Регина, услышав такой ответ, умело скрыла свою досаду под маской иронического одобрения.
– Совершенно справедливо, – сказала она. – Вы не могли более деликатным образом уличить меня в нескромности, искренне благодарна вам, мистер Гольденхарт. Я говорила не из любопытства. Мне пришло в голову, что подумает мой дядя, если вы вдруг измените свои планы. Впрочем он ничего не будет знать о случившемся сегодня. Я, конечно, не скажу ничего. Хотя я не удостоена ни теткиного, ни вашего доверия, вы увидите, что я умею хранить тайну.
Она в двадцатый раз сложила свои перчатки и, встав с места, побудила Амелиуса удалиться. Он сделал над собой усилие, чтоб возвратить потерянное им самообладание и не изменить доверие мистрис Фарнеби.
– Я уверен, что вы умеете хранить тайну, – сказал он. – Я бы рад вверить вам одну из моих тайн на хранение, но не решаюсь теперь на такую вольность.
Она очень хорошо знала, что именно хотел он сказать. Ее сердце стало усиленнее биться, но она с гордостью отвечала ему:
– Вы один раз обедали у нас, один раз завтракали и были приглашены сюда сегодня. Я не похожа на свою тетку, я должна прежде хорошо узнать человека и тогда только могу сообщать ему свои секреты. Я не удерживаю вас более, может быть, у вас есть дела.
Амелиус почувствовал намек, молча осмотрелся кругом, ища свою шляпу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26
 акции на schlumberger 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я