https://wodolei.ru/catalog/dushevie_poddony/70x90cm/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

— Это могло вызвать у него чувство вины, — сказала Флоренс.— Беласко в жизни не испытал ни тени угрызений совести.— Что лишь убеждает в его умственных отклонениях.— У него могли быть умственные отклонения и в то же время блестящий интеллект, — продолжил Фишер. — Он разбирался во всех предметах, которые изучал. Говорил и читал на дюжине языков. Интересовался натуральной и метафизической философией. Изучил все религии, каббалистику и доктрины розенкрейцеров, древние таинства. Его ум был кладовой сведений, энергетической станцией. — Он помолчал. — Склепом фантазий. — Он кого-нибудь любил в своей жизни? — спросила Флоренс.— Он не верил в любовь, — ответил Фишер. — Он верил в волю. «Эта редкая собственная кинетическая энергия, этот магнетизм, это самое таинственное и всеподавляющее наслаждение ума: влияние». Конец цитаты. Эмерик Беласко, тысяча девятьсот тринадцатый год.— Что он понимал под «влиянием»? — спросил Барретт.— Способность ума доминировать, — ответил Фишер. — Способность одной человеческой личности управлять другими. Он определенно обладал какой-то гипнотической силой, как Калиостро или Распутин. Цитата: «Никто никогда не приближался к нему слишком близко, чтобы его страшное присутствие не подавило и не поглотило их». Снова его вторая жена.— У Беласко были дети? — спросила Флоренс.— Говорят, был сын. Впрочем, точно никто не знает.— Вы сказали, дом был построен в девятнадцатом году, — сказал Барретт. — И разложение началось сразу же?— Нет, сначала дом славился своим гостеприимством. Haut monde Haut monde (фр.) — высшее общество.

, рауты. Широкие балы. Вечерние приемы. Люди съезжались со всей страны и со всего мира, чтобы провести здесь уик-энд. Беласко был превосходным хозяином — утонченным, обаятельным. Потом... — Фишер поднял правую руку, почти соединив большой и указательный пальцы. — В тысяча девятьсот двадцатом — «ип реи» Lin peu (фр.) — немного.

, как он называл это, soupcon Soupcon (фр.) — здесь: капелька.

деградации. Вхождение, шаг за шагом, в явную похоть — сначала в разговорах, потом в поступках. Сплетни. Придворные интриги. Аристократические махинации. Вино рекой и альковная возня. Все это порождалось Беласко и его влиянием. Все, что он делал в этой фазе, было подражанием образу жизни европейского высшего общества восемнадцатого века. Как он все это делал, слишком долго объяснять. Однако все устраивалось весьма тонко, с огромным мастерством.— Полагаю, результатом этого явилась прежде всего половая распущенность, — сказал Барретт.Фишер кивнул.— Беласко учредил клуб под названием «Les Aphrodites». Каждую ночь — а потом два и даже три раза в день — они устраивали собрание; Беласко называл это симпозиумом. Принимали всевозможные наркотики и возбуждающие средства, садились за стол в большом зале и говорили о сексе, пока все не доходили, по выражению Беласко, до"сладострастия". И тут начиналась оргия.Однако это был не исключительно секс. Принцип излишества применялся здесь к каждой фазе жизни. Обеды превращались в обжорство, питье — в пьянство. Расцвела наркомания. И его гости извратились как в физическом смысле, так и в умственном.— Как это? — спросил Барретт.— Представьте двадцать или тридцать человек, которые мысленно подзадоривают друг друга — подталкивают делать друг с другом все, что хочется, никаких ограничений, кроме собственного воображения. И когда их мысли начали распускаться — или, если хотите, замыкаться на одном, — то же самое произошло со всеми аспектами их совместной жизни здесь. Люди стали задерживаться здесь на месяцы, потом на годы. Этот дом стал для них образом жизни. Образом жизни, который с каждым днем постепенно становился все более безумным. В отрыве от сравнения с нормальным обществом общество этого дома само стало считать себя нормой. Нормой стала полная вседозволенность. А вскоре стала нормой зверская жестокость и резня.— Как же могла вся эта... вакханалия оставаться без последствий? — спросил Барретт. — Несомненно, кто-то должен был — как это говорят? — призвать Беласко к порядку.— Дом стоит в отдалении, действительно в отдалении от всех. Здесь не было телефонной связи с внешним миром. И к тому же, и это не менее существенно, никто не отваживался вступить в противостояние с Беласко, все слишком боялись его. Иногда частные детективы могли сунуть нос, но никогда ничего не находили. Когда случалось расследование, все вели себя подобающим образом. Никогда никаких свидетелей. А если были, Беласко подкупал их.— И все время люди приходили сюда? — недоверчиво спросил Барретт.— Валили табунами, — подтвердил Фишер. — Через какое-то время Беласко так надоело принимать у себя в доме одних неисправимых грешников, что он начал путешествовать по миру, приглашая творческую молодежь посетить его «аристократическое уединение», чтобы написать стихи или картину, или сочинить музыку, или просто поразмышлять. А когда он заполучал их здесь, то, конечно... — Он сделал неопределенный жест. — «Влияние». — Самое подлое из зол, — сказала Флоренс, — растление невинных. — Она почти что с мольбой посмотрела на Фишера. — Неужели в этом человеке не было хоть капли чего-то достойного?— Ни капли, — ответил он. — Одним из его любимых занятий было губить женщин. Будучи таким высоким и импозантным, таким обворожительным, он с легкостью мог влюблять их в себя. А потом, когда они теряли от него голову, бросал их. Так он поступил с собственной сестрой — той самой, на которую когда-то напал. Она была его любовницей год. А потом он ее вышвырнул, она стала примадонной в его театральной труппе и наркоманкой. В тысяча девятьсот двадцать третьем году умерла от передозировки героина.— А сам Беласко принимал наркотики? — спросил Барретт.— Поначалу. Позже он стал отстраняться от участия в занятиях своих гостей. Ему пришла мысль взяться за изучение природы зла, и он решил, что не сможет этого сделать, если сам будет активным участником. Поэтому он начал удаляться от всего этого, сконцентрировав свою энергию на массовом растлении гостей.Около тысяча девятьсот двадцать шестого года Беласко приступил к своей последней кампании. Он удвоил усилия, поощряя гостей на воображение всевозможных жестокостей, извращений и ужасов. Проводил соревнования, чтобы посмотреть, кто способен на самые жуткие идеи. Начал то, что сам назвал «Дни Растления» — дни круглосуточных безумств, непрерывного разврата. Он попытался буквально инсценировать «Сто двадцать дней Содома» маркиза де Сада. И начал ввозить для совокупления со своими гостями уродов со всего мира — горбунов, карликов, гермафродитов, всевозможных уродов.Флоренс закрыла глаза и склонила голову, крепко прижав ко лбу сцепленные руки.— Примерно в это время все и началось, — продолжал Фишер. — Не стало слуг, чтобы поддерживать дом в порядке, — к тому времени они уже ничем не отличались от гостей. Прачечная прекратила работу, и всем нужно было самим стирать свое белье — чего они, конечно, не делали. Не было поваров, и все готовили себе из чего попало — а попадало все меньше и меньше, потому что подвоз продуктов и спиртного почти прекратился за отсутствием слуг.В тысяча девятьсот двадцать седьмом году дом поразила эпидемия гриппа. Поверив нескольким врачам среди своих гостей, что туман в долине Матаваски губителен для здоровья, Беласко замуровал окна. Примерно в это же время главный генератор, который больше никто не обслуживал, начал давать сбои, и всем пришлось по большей части пользоваться свечами. Зимой двадцать восьмого погасла печь, и никто не побеспокоился вновь растопить ее. В доме стало холодно, как в морозильнике. И тринадцать гостей умерли от воспаления легких.Но никому до этого не было дела. К тому времени все зашло уже так далеко, что всех беспокоило лишь их «дневное меню распутства», как называл это Беласко. К тысяча девятьсот двадцать восьмому году они уже докатились до членовредительства, убийств, некрофилии и каннибализма.Трое слушателей сидели безмолвно и неподвижно, Флоренс склонила голову, Барретт и Эдит уставились на Фишера, а тот негромко, без всякого выражения продолжал, словно рассказывал что-то очень обычное:— В июне двадцать девятого года Беласко устроил в своем театре подобие римского цирка. Кульминацией было поедание девственницы голодным леопардом. В июле того же года группа врачей-наркоманов начала эксперименты на животных и людях, изучая порог боли, производя замену органов и создавая уродов.К тому времени все, кроме Беласко, дошли до скотского состояния, они редко мылись, ходили в грязных лохмотьях, ели и пили все, что попадалось под руку, убивали друг друга из-за пищи и воды, спиртного, наркотиков, секса, крови, даже вкуса человечины, который к тому времени многим был уже знаком.И среди них ходил Беласко, холодный, отстраненный, равнодушный. Беласко, новый Сатана, созерцал свой сброд. Гигантская, устрашающая фигура, смотрящая на созданный им воплощенный ад.— И как все это закончилось? — спросил Барретт.— Если бы это закончилось, разве мы были бы здесь?— Это закончится теперь, — сказала Флоренс.Барретт продолжил свои вопросы:— И что стало с Беласко?— Никто не знает, — ответил Фишер. — Когда в ноябре двадцать девятого года родственники некоторых его гостей ворвались в дом, все внутри были мертвы — двадцать семь трупов.Беласко среди них не было. * * * 20 ч. 46 мин. Флоренс прошла в дальний конец огромного зала. Последние десять минут она сидела в углу, «подготавливая себя», как сказала остальным. И теперь была готова.— Готова настолько, насколько это возможно в таком климате. Чрезмерная сырость всегда мешает, — улыбнулась она. — Займем свои места?Все четверо уселись за огромный круглый стол — Фишер напротив Флоренс, Барретт через несколько стульев от нее, Эдит рядом с ним.— Я догадалась, — заявила Флоренс, усевшись. — Зло в этом доме сконцентрировалось с такой интенсивностью, что может заманивать земных духов отовсюду. Другими словами, дом может служить гигантским магнитом для падших душ. Это объясняет его замысловатую структуру.«Что можно на это сказать?» — подумал Барретт. Он посмотрел на Эдит и был вынужден подавить улыбку, увидев, как она уставилась на Флоренс.— Вы уверены, что это оборудование вас не потревожит? — спросил он.— Ничуть. Между прочим, было бы не лишним с вашей стороны включить магнитофон, когда Красное Облако начнет говорить. Он может сказать что-нибудь ценное.Барретт уклончиво кивнул.— Он ведь тоже работает на батарейках?Барретт снова кивнул.— Хорошо. — Флоренс улыбнулась. — Остальные приборы, конечно, мне не нужны. — Она взглянула на Эдит. — Ваш муж, конечно же, объяснил вам, что я не физический медиум. Я лишь вхожу в ментальный контакт с духами и допускаю их только в форме мыслей. — Она огляделась. — Вы не могли бы погасить свечи?Эдит окаменела, когда Лайонел послюнил пальцы и окал фитиль свечи, а Фишер задул свою. Осталась только ее — крохотный пульсирующий ореол света в безбрежном пространстве зала: камин погас час назад. Эдит не могла заставить себя погасить свечу, и Барретт, протянув руку, сделал это за нее.Чернота обрушилась на нее, как приливная волна, так что у нее захватило дыхание. Эдит нащупала руку Лайонела, и этот момент напомнил ей, как однажды она была в Карлсбадских пещерах. В одной из пещер гид выключил свет, и темнота стала такой непроницаемой, что Эдит ощутила, как она давит на глаза.— О Дух Любви и Нежности! — начала Флоренс. — Мы собрались здесь этим вечером, чтобы достичь совершенного понимания законов нашего бытия.Барретт ощутил, как похолодела рука Эдит, и сочувственно улыбнулся, хотя жена не могла этого видеть. Он понимал, каково ей, ведь сам он десятки раз проходил через это, когда только начинал работать. Правда, и она бывала вместе с ним на сеансах, но никогда в помещении такого жуткого размера и с такой жуткой историей.— Дай нам, о Божественный Учитель, средство общения с потусторонними духами, особенно с теми, кто бродит по этому дому в беспокойных муках.Фишер издал долгий неровный вздох. Ему вспомнилось, как он впервые устроил сеанс здесь в 1940 году — в этом же зале, за этим самым столом. Все предметы вокруг как будто кто-то расшвыривал, один «случайно» угодил в доктора Грэма. Воздух тогда наполнял зеленоватый светящийся туман. Фишер ощутил сухость в горле. «Я не должен устраивать здесь сеансы», — подумал он.— Да будет наша работа по наведению моста через пропасть смерти успешно закончена, чтобы боль превратилась в радость, а печаль в умиротворение. Всего этого мы просим от имени нашего беспредельного Отца. Аминь.На какое-то время воцарилась тишина. Потом Эдит вздрогнула, когда Флоренс тихим, мелодичным голосом запела:— Мир ощутил учащенное дыхание с вечного берега небес. И души, поправшие смерть, снова вернулись на землю.Эдит почувствовала, как вся покрылась мурашками от приглушенного пения Флоренс в темноте.Когда гимн закончился, Флоренс тяжело задышала и стала делать пассы у лица. Через несколько минут она стала тереть ладонями плечи, провела ими по груди, животу и бедрам. Поглаживания были почти чувственными, ее губы приоткрылись, и на лице отразилось отстраненное оцепенение. Дыхание стало медленнее и громче и вскоре превратилось в свистящие хрипы и придыхания. Ладони теперь вяло лежали на коленях, а локти и плечи слегка подергивались. Постепенно ее голова запрокинулась и коснулась спинки стула. Флоренс издала долгий неровный вздох и замерла.В огромном зале не слышалось ни звука. Барретт смотрел на место, где она сидела, хотя ничего не было видно. Эдит закрыла глаза, предпочитая собственную темноту той, что наполняла помещение. Фишер в напряжении сидел на стуле и ждал. * * * Кресло под Флоренс скрипнуло.— Я — Красное Облако, — проговорила она звучным голосом. Ее лицо в темноте окаменело в высокомерном выражении. — Я — Красное Облако, — повторила она.Барретт вздохнул.— Добрый вечер.Флоренс что-то проворчала и кивнула.— Я приходить издалека.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33


А-П

П-Я