https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/dlya_vanny/Grohe/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

«На этот раз неудача исключена...»
Тревога за судьбу экспедиции и ее участников нарастала по мере того, как шло время. Ленивое расследование, предпринятое местными властями – «проклятыми бюрократами», как окрестил их Фаукетт в записи, – не принесло никаких результатов. Затем из джунглей начали просачиваться туманные сведения о белых людях, захваченных индейцами, и по этому зыбкому следу отправилась первая спасательная экспедиция. Несмотря на строжайший наказ Фаукетта: «Если мы не вернемся, ни в коем случае нас не искать», были предприняты и дальнейшие усилия и попытки – от богато оснащенной экспедиции коммодора Дуотта, спонсором которой выступила Североамериканская ассоциация газетчиков (эта экспедиция была предпринята в 1928 году), до тайных изысканий антрополога Орландо Вилласа Боаса в среде индейцев калополо, датированных 1950 годом. И никаких результатов.
Начав собственные поиски, я был охвачен любопытством, пожалуй, даже волнением: перспектива обнаружить в истории Фаукетта что-нибудь, что могло пролить некоторый свет и на происходящее со мной, была весьма заманчива. Хотя и настроенный скептически, я все же охотно обыграл идею, что между Фаукеттом и мной, возможно, существует какого-то рода связь. В процессе работы я держал перед собой на столе фотографию Фаукетта, сделанную в 1911 году в Пелечуко (Боливия). На ней был изображен высокий бородатый мужчина в брюках для верховой езды, старом плаще армейского образца и в лихо заломленной и причудливо выглядящей туземной шляпе. Он стоял, прислонившись к изгороди и сунув руки в карманы, изо рта у него торчала глиняная трубка. Все это словно нарочно призвано было подчеркнуть ожесточенное выражение его лица. На лбу у Фаукетта пролегли морщины не столько печали, сколько предельного напряжения, а его тусклый, но решительный взор устремился куда-то в далекую даль.
В его пусть и тусклом взоре горело тем не менее яростное пламя, тревожащее меня потому, что человек этот не только был обуреваем страстями, но и готов во исполнение этих страстей умереть.
Если бы мне захотелось найти внешнее сходство между собой и Фаукеттом, как он выглядел на этой фотографии, мне не удалось бы это сделать. И, чем глубже я зарывался в его биографию, тем яснее становилось мне, что сходства не удастся найти и там.
Знаменитый путешественник и исследователь, член сборной графства Девон по крикету, организатор выставки гравюр в Королевской Академии, человек, проектировавший и строивший гоночные яхты и запатентовавший нечто, названное им «ихтоидной кривой». Профессиональный военный, награжденный за доблесть, проявленную в Первой мировой войне, философ-дилетант и археолог, почитаемый современниками как эксцентричная, романтическая, отчасти даже мистическая персона...
Как сравнить со всем этим жизнь торговца компьютерами из Бедфорд-Хилл, Нью-Йорк, прогуливающегося с женой субботним днем по универсамам, толкая ее тележку, «радикального бунтаря» шестидесятых, использовавшего отсрочку, предоставляемую студентам колледжа, чтобы не отправиться во Вьетнам, бизнесмена, только тем и озабоченного, что инфляция съедает весь его доход и в состоянии ли он в этом году позволить себе членство в гольф– или теннис-клубе, сидельца у телевизора, дилетанта в гольфе, дилетанта в садоводстве?..
Говоря строго, но справедливо, я не мог записать себе в актив что-нибудь заметно большее. И, судя по всем приметам, у меня не было никаких оснований идентифицировать себя с человеком, жизненный опыт которого настолько отличался от моего. Да и на самой кассете не было ничего, что позволило бы установить между нами хоть какую-то связь: даже эпизод с собаками, с Пастором и Чулимом, нельзя было принимать всерьез. И, хотя я пытался проникнуться хоть какой-нибудь симпатией, хоть каким-нибудь пониманием к страсти, всецело завладевшей Фаукеттом, мне никак не удавалось заразиться его энтузиазмом по отношению к следам исчезнувших цивилизаций в Южной Америке. Пожалуй, в той же мере, как и он не смог бы разделить мое восхищение Филом Донахью.
Было уже четверть восьмого и за окном темнело, когда я решил отказаться от своей затеи. Поскольку я и не рассчитывал на то, чтобы обзавестись доказательствами, позволяющими истолковать пленку с Фаукеттом в том или ином духе, я пришел к выводу, что понапрасну теряю на него время. Из-за того что я просидел над книгами слишком долго, у меня разболелась голова и это чертово выражение, с которым он смотрел со снимка, начало действовать мне на нервы. Я убрал фотографию и принялся собирать книги в стопку, удаляя из каждой вкладыш красного цвета. Пользоваться ими еще раз я не намеревался.
В ходе моих изысканий мне удалось выяснить, что Фаукетт был, собственно говоря, чуть ли не душевнобольным: он занимался спиритизмом и искренне верил в то, что его «затерянные города» в Бразилии когда-то были частью самой Атлантиды! Где-то он услышал или прочел, что среди индейцев, живущих в джунглях к северу от Бакари-Пост, попадались светловолосые люди, и он был убежден в том, что они являются прямыми потомками обитателей Атлантиды.
Какой-то знакомый сказал ему однажды по поводу его неудержимой тяги в район Мато-Гроссо: «Ты бы еще поискал Эльдорадо, дружище!»
Я относился ко всей этой истории точно так же. Драма, описанная мною в ходе регрессии, как мне представлялось, явилась результатом случайного стечения обстоятельств. Гипноз каким-то образом пробудил во мне эту третьесортную историческую фантазию, и она благодаря невероятному совпадению обернулась истиной. Я чуть было не начал относиться ко всему этому чересчур серьезно. И винить в этом следовало Сомервиля. Погружение в «предыдущие существования» могло представляться целебным ему, но уж никак не мне. Я больше не желал иметь дело ни с чем в таком роде – ни с регрессией, ни с реинкарнацией, ни с гипнозом, ни со всем остальным, что еще могло скрываться в его рукаве фокусника или шулера. Я решил сказать ему, что с меня достаточно, – решил позвонить ему и объявить об этом прямо сейчас.
В фойе читального зала, возле фонтанчика с питьевой водой и сломанного контейнера для авторучек, вспомнилось мне, был телефон. Мне хотелось развязаться с этим делом как можно быстрее, пока у меня была еще необходимая энергия. Я просмотрел сделанные мною выписки и заметки, сложил листки пополам, разорвал и бросил в мусорную корзину. Конец путешественнику. В подавленном настроении я встал и пошел к выходу.
Пока я проходил по рядам, оставляя остальных посетителей библиотеки углубившимися в свои занятия за длинными столами при ярком свете настольных ламп, у меня возникло ощущение, будто я беглец, будто я преступник, скрывающийся с места преступления.
И тут я его увидел.
Сперва я не мог быть уверен в том, что не ошибся. Он сидел слева, в самом начале зала, может быть рядах в пятнадцати от меня. Я даже не замечал его, пока он не поднялся с места. Молча он направился к выходу. Стройный, хотя и немолодой человек, в синем пиджаке, примерно его роста. Я видел его не больше, чем мгновение, но и сзади он казался безошибочно узнаваемым. Это была чуть сутулая спина моего доктора.
Это был он.
– Доктор Сомервиль, – позвал я достаточно громко для того, чтобы он мог меня услышать.
Но он не обернулся.
– Сомервиль! – закричал я в полный голос, и библиотекарша с испуганным видом выскользнула из своего угла и поспешила ко мне навстречу.

7

Она встала передо мной, загораживая проход, маленькая женщина с резкими чертами лица, – встала, положив руку на тележку, в которой помещался прикованный цепочкой тяжелый экземпляр полного «Уэбстера». Рядом с энциклопедией здесь имелась табличка, извещавшая, что ИСПОЛЬЗОВАНИЕ БИБЛИОТЕЧНЫХ КНИГ ДЛЯ РЕШЕНИЯ КРОССВОРДОВ И ТЕСТОВ СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ.
Я поглядел мимо нее, даже не вслушиваясь в то, о чем она говорила. У меня не было времени на объяснения. Необходимо было выяснить, Сомервиль это или нет. Я рванулся мимо нее.
Охранник на входе аж подпрыгнул, увидев, с какой скоростью я удаляюсь. Я растопырил пальцы обеих рук, показывая ему, что ничего не выношу, и он отпустил меня сонным кивком. Я быстро прошел в зал главного каталога. Добрая дюжина людей возились здесь с картотечными ящиками, и еще несколько человек стояли у справочного табло. Но ни один из них не был Сомервилем.
Он оказался проворнее меня. Я метнулся в вестибюль. Это было грандиозное помещение с темными фресками на стенах, резными каменными скамьями, изысканной позолотой. Я оглядел зеленый, ярко освещенный коридор. Сомервиль мог ускользнуть в любую из нескольких имевшихся тут дверей. На мгновение я замер, надеясь услышать где-нибудь в глубине здания шум торопливых шагов по мраморным ступеням. Но все было тихо. Должно быть, поверх башмаков он носил войлочные шлепанцы.
Я растерялся. В этом лабиринтообразном дворце было слишком много мест, куда можно спрятаться.
Спрятаться от чего? Почему ему так хотелось избежать встречи со мной? Он ведь не мог не услышать, как я выкрикнул его имя. Или мне приснилось, будто я его увидел?
Я помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки и держась за дубовые перила. Поднявшись на верхний этаж, я оглядел балкон с колоннами, опоясывающий весь Астор-холл. Кроме дежурной библиотекарши и охранника, мирно беседовавших друг с другом, здесь никого не было. Весь вид напоминал заброшенный макет роскошной голливудской картины на историческую тему. Массивные бронзовые двери выхода на Пятую авеню были уже заперты на ночь. Сквозь забранное решеткой окно я видел голову одного из каменных львов, стерегущих вход в библиотеку. Каменная голова чернела на желтом фоне уже освещенной электричеством улицы.
Шансы догнать или найти Сомервиля таяли буквально с каждым мгновением. Я опять прошел по лестнице, пересек вестибюль и вошел в зеленый коридор на этот раз слева. Идя по нему, я заметил какое-то торопливое движение в дальнем конце, как будто кто-то быстро завернул за угол, в ту сторону, где были расположены лифты. Я увидел лишь тень. И не мог бы сказать, Сомервиль это был или нет.
Я бросился бежать, промчался мимо «Рукописей и архивов» – свет за зарешеченным окном уже не горел, – я мчался что было мочи.
Он испуганно обернулся, когда я ворвался на площадку перед лифтами. Бородатый молодой раввин в черном пальто и шляпе. Поняв, что я не собираюсь грабить его, он с облегчением отвернулся, но тоненькую свою папочку продолжал прижимать к боку с прежней судорожностью. Я проверил индикаторы лифтов. Один был все еще внизу, другой поднимался на третий этаж. Я спросил у раввина, пытаясь одновременно отдышаться, не заметил ли он кого-нибудь на площадке. Раввин не ответил и даже не удостоил меня взглядом: он только медленно покачал головой.
Я вернулся по коридору в зал главного каталога, постепенно примиряясь с мыслью о том, что Сомервилю удалось от меня ускользнуть. Я остановился у справочного стола, намереваясь выяснить, не заметил ли кто из библиотекарей, как несколько минут назад из зала торопливо вышел человек в синем пиджаке. Но прежде чем я открыл рот, мне на глаза попался стоявший в окружении коллег, заложив руки в карманы твидовых брюк, манерный О'Рорке. Он разговаривал с той библиотекаршей с резкими чертами лица, которая укоряла меня в том, что я поднял шум в читальном зале. Я решил отказаться от своего намерения.
Чувствуя, что они смотрят мне вслед, я вышел из каталожного зала, прошел через фойе в северный холл главного читального зала, отделенный от того места, где я сидел раньше, низкой дубовой перегородкой наподобие тех, что бывают в церкви. В глубине зала свершается тяжелая физическая работа по подъему книг и подготовке их к выдаче читателям. Мне внезапно пришло в голову, что Сомервилю, вполне возможно, открыт доступ в помещения, предназначенные только для служебного пользования, и этим, скорее всего, объясняется его стремительное исчезновение. Во всяком случае, человек в синем пиджаке ориентировался в здешнем лабиринте, как у себя дома.
Я медленно побрел по центральному проходу северного холла, вглядываясь в лица, озаренные унифицированным светом настольных ламп. Сейчас я уже готов был смириться с мыслью, что это был не Сомервиль. Да и ошибка моя была бы вполне объяснима. Что ни говори, Сомервиль играл сейчас в моем сознании доминирующую роль.
Если бы не эти слегка опущенные плечи и крошечный горбик у шеи, я бы, наверное, вообще не обратил внимания на человека в синем пиджаке. Сомервиля со спины я представлял себе куда яснее, чем его лицо, которое мне никогда не удавалось представить себе достаточно отчетливо. Во время наших сеансов он часто подходил к окну и стоял, глядя на улицу, пока я ему что-то рассказывал. А рассказывая, я не сводил с него глаз. И эта косточка, выпирающая на затылке, едва прикрытая редеющими волосами, похожая на бровь.
Все же остальное у человека в синем пиджаке мне толком рассмотреть не удалось.
Передо мной показалась дверь, ведущая в зал «Краеведение и генеалогия». Я дошел до конца холла.
В порядке последней попытки я проверил зал микрофильмов – открытое помещение с двумя дюжинами нерасчехленных проекторов, составленных на один стол под стеклянным колпаком. Работа шла сейчас только в двух местах: пожилая женщина заснула прямо у своего проектора, а за другим сидела девица в рубахе с засученными рукавами; она сидела, низко наклонившись к окуляру проектора.
Рука, запястье которой было туго стянуто зеленой ленточкой, лежала на манипуляторе. Я пристальнее посмотрел на девицу, пытаясь увидеть ее лицо. Что-то в ней было знакомое и настораживающее. Она чуть повернулась, и свет из глубины проектора озарил ее лицо в профиль.
Я узнал ассистентку Сомервиля.

Итак, я с самого начала был прав. И ничего мне не привиделось.
Я обошел груду проекторов под колпаком и направился туда, где работала девушка.
– Привет, Пенелопа, – сказал я едва ли не шепотом. Неподалеку, наблюдая за моим перемещением по залу, сидел библиотекарь.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44


А-П

П-Я