научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/mebel/zerkala/so-svetodiodnoj-podsvetkoj/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Да пусть он пошлет меня в Вашингтон, Монголию или Антарктиду – плевать на все! Пусть мой сын женится на бородатой циркачке или сбежит в Россию с последними секретами химического оружия, пусть я не буду спать с женой до конца этого века – мне все, абсолютно все безразлично…
Наконец он задремал, погрузившись в тревожный сон современного путешественника.
Маленькая старушка уставилась поверх бокала с бурбоном на спящего человека. С момента посадки на самолет в Орли она часто украдкой поглядывала на него.
– Кто этот джентльмен, моя дорогая? – прошептала старушка, схватив за руку шедшую вдоль прохода стюардессу. – Я его где-то уже видела.
– Его фамилия Эндрус, миссис Уиллоуби, – ответила стюардесса. – Он летит в Рим.
Старушка посмотрела на лицо спящего мужчины. Покачала головой.
– Точно знаю, что где-то его уже видела, но где именно, не припомню. Вы уверены, что это мистер Эндрус?
– Да, миссис Уиллоуби. Стюардесса вежливо улыбнулась.
– У него сильные, чувственные руки, – произнесла старушка. – А лицо доброе, благородное. Я еще вспомню. Это кто-то из далекого прошлого.
– Конечно вспомните, – сказала стюардесса и подумала: «Слава богу, я схожу в Стамбуле».
– Вы, несомненно, слишком молоды, чтобы вспомнить, кто он.
Стюардесса с подушечкой в руках направилась вперед, а миссис Уиллоуби отхлебнула бурбон, глядя на сильные руки и благородное лицо мужчины, сидящего в кресле справа от прохода.
Джек спал беспокойно, периодически поворачивая голову из стороны в сторону; миссис Уиллоуби наблюдала за крупным человеком с массивной головой, по слегка отвисшей левой щеке которого от виска с тронутыми сединой темными волосами к подбородку тянулся шрам. Ему лет тридцать семь – тридцать восемь, решила миссис Уиллоуби; она совершила типичную для пожилых людей ошибку, уменьшив действительный возраст Джека. Ей нравилось, что он высок и широкоплеч. Она любила встречать за границей рослых американцев. Она одобрила его строгий серый костюм, сидевший на нем с той свободой, из-за которой европейцы считают американцев нацией, не умеющей одеваться. Но старушке никак не удавалось вспомнить, где она видела своего соседа. Какая-то другая фамилия, не Эндрус, вертелась на кончике ее языка. Провал в памяти вызывал у миссис Уиллоуби чувство тревоги; она показалась себе очень старой.
Проснувшись, Джек раздвинул шторки и увидел, что самолет снижается неподалеку от Рима. Отвернувшись от окна, он заметил, что маленькая старушка разглядывает его, сморщив лоб. У нее такой вид, подумал Джек, застегивая ремень, будто я во сне произносил непристойности.
Взлетно-посадочные полосы, умытые дождем, пролившимся из туч, которые приплыли со стороны албанских гор, блестели в надвигающихся сумерках; клочья облаков, подсвеченные последними лучами заходящего малинового солнца, мчались по небу. Самолет лег на правое крыло, и Джек увидел, как опустились закрылки; он вспомнил свинцовую мглу, висевшую над Парижем, и порадовался тому, что в Риме совсем иная погода. Италия способна поднять настроение и как бы заново открыть человеку ценность ярких красок, дождя, причудливых облаков, каким бы видом транспорта ни прибывал он в эту страну, подумал Джек.

2

Бросив последний пристальный взгляд в сторону Джека, миссис Уиллоуби направилась в ресторан, чтобы там вместе с другими транзитными пассажирами дождаться, когда самолет заправят топливом. Джек, проходя мимо старушки, вежливо коснулся рукой шляпы; он услышал, как она радостно произнесла: «Джеймс Роял». Она сказала это сирийцу, шагавшему рядом с ней. Мужчина, понимавший арабскую и французскую речь, знал лишь два английских слова. «Очень хорошо», – сказал он, изо всех сил стараясь продемонстрировать свое дружелюбие.
– Я думала, он умер, – добавила миссис Уиллоуби, шагая в направлении ресторана. – Кто-то мне говорил, что он умер.
Чиновник в мешковатом костюме пометил мелом чемоданы мистера Эндруса. Таможенный досмотр подходил к концу, и тут Джек увидел Делани, который стоял за стеклянной дверью зала ожидания. На нем была твидовая кепка завсегдатая ирландских бегов и пальто из такого же материала. Его загорелое лицо с близорукими глазами светилось сквозь стекло счастливой, приветливой улыбкой. Он не производил впечатления человека, угодившего в беду. Джек испытал громадное облегчение, не обнаружив во внешности Делани изменений, которые могли произойти за годы их разлуки, и понял, как сильно он боялся увидеть друга постаревшим.
Когда Джек прошел через дверь, Делани крепко стиснул его руку и, сияя, произнес густым, хриплым голосом:
– Я сказал им: черт с вами, ступайте сегодня домой, я не могу допустить, чтобы его встречал шофер.
Он схватил тонкий кейс, который нес Джек.
– Позволь мне понести его, – сказал он. – Если, конечно, он не набит секретными бумагами, которые ты не можешь выпустить из рук без риска быть казненным.
Джек улыбнулся, шагая возле крепкого, пышущего энергией невысокого человека в сторону автостоянки.
– Да, там лежит стратегическая карта Северной Европы, – сказал он. – Но дома у меня есть еще шесть копий.
Когда шофер и носильщик укладывали вещи Джека в багажник машины, Делани отступил на шаг и задумчиво поглядел на друга.
– Ты уже не похож на мальчика, Джек, – произнес он.
– Я и не выглядел как мальчик, когда ты видел меня в последний раз, – отозвался Джек, вспомнив свой прощальный визит к Делани.
– Нет, выглядел, – возразил Делани, качая головой. – Хоть это и казалось противоестественным. Травмированным мальчиком. Вот уж не думал дожить до твоих седых волос и морщин.
– Господи, только не говори, какое впечатление произвел на тебя я. Я обливаюсь слезами, глядя на себя в зеркало во время бритья. Ессо! Вот! (ит.).

– сказал он носильщику, сунув ему в руку сотню лир. – Едем.
Они направились в Рим на зеленом дребезжащем «фиате». За рулем сидел смуглый молодой человек с блестящими, тщательно причесанными волосами и печальными темными глазами, под которыми синели круги. Он маневрировал, как заправский гонщик, среди грузовиков и мотоциклов, нетерпеливо расчищая себе путь дальним светом, когда кто-то мешал ему мчаться по узкой неровной дороге, шедшей мимо ипподрома и киностудий, построенных Муссолини, который хотел бросить вызов Голливуду.
Автомобиль с шофером в твоем распоряжении, – сказал Делани. – Я настоял на этом.
– Спасибо, – отозвался Джек. – Но если это сопряжено со сложностями, я могу ходить пешком. Люблю ходить пешком по Риму.
– Ерунда.
Делани сделал царственный жест. У него были на удивление маленькие, нежные руки ребенка-пианиста, не соответствовавшие его мощному, крепко сбитому телу.
– Эти люди должны чувствовать, что ты – важная персона. Иначе они не оценят твою работу. Держись с ними надменно, и они принесут тебе пять тысяч с елейной улыбкой на лицах.
Да, – сказал Джек, – я должен поблагодарить тебя… Перестань, перестань. Делани снова махнул рукой.
– Ты делаешь мне одолжение.
– Для меня это большие деньги, – сказал Джек.
– Я привык умасливать взятками слуг народа. Голубые глаза-льдинки Делани оживленно заблестели.
– Их участь незавидна. Кстати, поделись секретами. Ближайшие десять минут война не начнется?
– Полагаю, нет, – ответил Джек. Чудесно. Я успею закончить картину.
– Как идут съемки? – спросил Джек.
Обыкновенно, – сказал Делани. – Иногда мне хочется расцеловать всю группу. Иногда я готов застрелиться. Я пережил все это уже пятьдесят раз. Правда, сейчас добавляется чисто итальянский хаос. Здесь сценарий.
Он похлопал ладонью по пухлой розовой папке, лежащей на сиденье.
– Завтра утром сможешь взглянуть на него.
Не жди от меня чудес, – предупредил Джек. – Я уже лет десять не занимался озвучиванием ролей.
– Через три дня после смерти ты будешь лучшим актером, чем тот парень, что снимается у меня сейчас.
– Что с ним случилось? – спросил Джек. – Он всегда мне нравился.
– Алкоголь, – пояснил Делани. – Стал закладывать за галстук. Выглядеть еще год-другой он будет неплохо, но понять, что он говорит, уже невозможно. Твой голос должен звучать чисто, разборчиво, чувственно, так, чтобы и двенадцатилетний ребенок уловил каждое слово, – ничего больше от тебя не требуется.
Усмехнувшись, он вдруг стал серьезным.
– Ты не подведешь, малыш. Все будет как прежде, Джек…
– Постараюсь, – смущенно произнес Джек.
На мгновение его встревожило слишком озабоченное выражение холодных голубых глаз Делани. В них затаилась отчаянная мольба, не соответствовавшая незначительности роли, отведенной Джеку. Впервые в жизни Джеку показалось, что однажды Делани может потерпеть неудачу.
Постараться – этого мало, – негромко сказал Делани. – Судьба картины целиком в твоих руках. Эта роль – ключевая. Я в лепешку расшибся, разыскивая тебя, – только ты способен справиться с задачей. Когда ты прочитаешь сценарий и посмотришь отснятый материал, ты согласишься со мной.
– Морис, – заметил Джек, пытаясь разрядить напряженную атмосферу, внезапно возникшую в машине, – ты по-прежнему слишком серьезно относишься к кино.
– Не говори так, – резко сказал Делани.
– Проработав столько лет, – продолжил Джек, – ты мог бы немного расслабиться.
– Когда я чуть-чуть расслаблюсь, – сказал Делани, – пусть меня прогонят со съемочной площадки. Я не стану сопротивляться.
– Никому не удастся прогнать тебя со съемочной площадки, – возразил Джек.
– Это ты так думаешь, – сердито проворчал Делани. – Ты читал некоторые рецензии на мою последнюю картину? Видел финансовые отчеты?
– Нет, – солгал Джек.
Кое-какие статьи попадались ему на глаза, но он решил не подавать виду. К тому же финансовых отчетов он не видел. Хоть это было правдой.
– Ты настоящий друг.
На лице Делани появилась озорная циничная ухмылка.
– Да, еще одно…
Он огляделся по сторонам, словно боясь, что его могут подслушать.
– Я прошу тебя молчать о твоей работе.
– Что ты имеешь в виду?
– Понимаешь, – сказал Делани, – съемки продлятся еще неделю. – Если Стайлз пронюхает раньше времени, что его знаменитый золотой голос не будет использован, он…
– Неужели здесь это можно сохранить в тайне?
В течение недели – да, – сказал Делани. – Если повезет. А потом пусть он узнает. Съемки начинаются не раньше половины двенадцатого, мы будем делать наше черное дело по утрам. Ты способен вставать рано?
– Ты забываешь, что я хожу на службу, – сказал Джек. Неужели государственные чиновники встают нынче рано? произнес Делани. – Мне это и в голову не приходило. Господи, ну и жизнь у тебя.
– Не так уж она и плоха, – отозвался Джек, защищая последние десять лет.
– Хорошо, что тебя отпустили ко мне. Скажи им, в следующем году я из чувства благодарности заплачу лишнюю сотню тысяч лир подоходного налога.
– Не делай этого.
Джек улыбнулся. Тяжба, которую Делани вел с департаментом налогов, широко освещалась прессой; кто-то из журналистов вычислил, что если Делани будет впредь всю свою заработную плату отдавать в счет погашения долга, то к девяностолетию он все равно останется должен казне двести тысяч долларов.
– У меня не был использован очередной отпуск, – пояснил Джек. – Последнее время я стал таким невыносимым, что, когда я улетел, многие в Париже, верно, вздохнули с облегчением.
Джек не собирался сообщать Делани, чем он рисковал, бросив Моррисона на две недели.
Трудишься в поте лица, защищая цивилизацию, малыш? – спросил Делани.
– Двадцать четыре часа в сутки, – ответил Джек.
– Русские тоже забыли о сне?
– Мой шеф уверяет меня в этом, – сказал Джек.
– Господи, – сказал Делани, – возможно, нам следует взорвать этот мир. Как ты думаешь, когда планета расколется пополам, документы с цифрами доходов погибнут?
Нет, – ответил Джек. – Они останутся на микрофильмах, хранящихся в подземных сейфах.
– Ты отнимаешь у меня последнюю надежду, – сказал Делани. – Объясни, чем ты занимаешься в Париже со своими вояками?
– Всем понемногу, – пояснил Джек. – Принимаю прибывающих в Европу конгрессменов, когда мой начальник занят; строчу отчеты, отбиваюсь от газетчиков, сопровождаю фоторепортеров, уводя их подальше от секретных объектов, сочиняю спичи для генералов…
– Давно ли ты выучился писать?
– Любой человек, знающий, что в слове «устрашение» пятая буква – «а», а не «о», годен для составления подобных речей.
Делани раскатисто засмеялся.
– И как тебя занесло на такое место?
Это произошло случайно, – ответил Джек. Как и все в моей жизни, подумал он.
– Одним воскресным днем я играл в теннис на кортах Сен-Жермен, – сказал Джек, – в паре с одним полковником из ВВС. Мы выиграли. Он не захотел терять надежного партнера и предложил мне эту работу.
– Полно заливать, – сказал Делани. – Такие легкомысленные люди не встречаются даже среди офицеров ВВС. Наверняка он о тебе уже кое-что знал.
– Конечно, – согласился Джек. – Ему было известно, что когда-то я работал в кино; натовцы собирались заказать документальный фильм о своей организации, и тут подвернулся я…
– Гвидо! – закричал Делани, обращаясь к шоферу, только что едва не врезавшемуся в такси. – Если я погибну по твоей вине, ты этого никогда себе не простишь!
Водитель повернул голову, сверкнув широкой, счастливой, белозубой улыбкой; только его темные глаза остались печальными.
– Он понимает по-английски? – спросил Джек.
Нет. Но, как всякий итальянец, восприимчив к интонации. Скажи мне, – произнес Делани, – как твоя семья? Сколько у тебя детей? Трое?
– От какой из жен? – сказал Джек. Делани усмехнулся.
– От нынешней. Сколько у тебя детей от первых двух, мне известно.
– Двое, – сказал Джек. – Мальчик и девочка.
– Ты счастлив?
Делани изучающе уставился на Джека.
– Ага, – сказал Джек.
Везде, кроме аэропортов и некоторых других мест, подумал он.
– Наверно, мне тоже следовало жениться на француженке, – сказал Делани.
Он состоял сейчас в четвертом браке; третья жена Делани стреляла в него на улице из охотничьего ружья.
– Попробуй как-нибудь, – сказал Джек.
– Вот закончу фильм и приеду к тебе в Париж, – сказал Делани. – Это пойдет мне на – пользу. Полюбуюсь семейной идиллией. Если я когда-нибудь его закончу.
– О чем он?
Джек дотронулся до лежащей на сиденье розовой папки. – Ничего оригинального. Делани скорчил гримасу.
– Бывший американский солдат, запутавшийся в жизни, попадает в Рим и встречает там свою прежнюю любовь. Средиземноморская страсть, сдобренная англо-саксонским чувством вины. Сюжеты с каждым днем становятся все более избитыми.
Замолчав, он угрюмо уставился на плотный транспортный поток.
Джек тоже посмотрел в окно. Они проехали мрачную церковь Санта Мария Маджоре.
– Когда-нибудь, – сказал Джек, – по дороге из аэропорта я остановлюсь здесь и посмотрю, как выглядит это здание внутри.
– Это единственный город, – заметил Делани, – где меня не тянет в церкви.
Он сухо усмехнулся.
– Хочешь – верь, хочешь – нет, но в 1942 году я даже исповедовался. Это было в Калифорнии. Кардиолог сказал, что мне осталось жить шесть месяцев.
Когда церковь скрылась из виду, Делани добавил:
– Да, в течение нескольких лет нам обоим чертовски везло.
– Да, – согласился Джек.
– Мы приносили друг другу удачу, – сказал Делани. – Мы словно были на какой-то период застрахованы от провалов.
Он грустно улыбнулся.
– И надо же было начаться проклятой войне. Делани покачал головой.
– Может быть, мы снова принесем друг другу удачу. Как прежде. Это ведь возможно, правда?
– Вполне, – подтвердил Джек.
– Боже, – сказал Делани, – каким ты был тогда красавцем. Он вздохнул.
– Проклятая война, – тихо произнес Делани и добавил более оживленно: – В конце концов, мы оба остались живы. Не так уж это и мало – жить, да еще в Риме. Ты бывал здесь прежде?
– Два или три раза, – сказал Джек. – По несколько дней.
– Послушай, – сказал Делани. – У тебя есть планы на вечер?
– Нет, – ответил Джек.
– Ты уверен, что не назначил свидание какой-нибудь истосковавшейся по тебе пышногрудой итальянской кино-звездочке?
– Вынужден напомнить тебе, – мягко сказал Джек, – теперь я солидный государственный служащий. Прошлое кануло в Лету.
– О'кей, – сказал Делани. – Я позвоню тебе через час. Ты успеешь принять душ, смыть с лица дорожную пыль. Тебя ждет сюрприз.
– Какой? – спросил Джек в тот момент, когда швейцар открыл дверь автомобиля, остановившегося возле отеля.
– Увидишь, – загадочно ответил Делани вылезающему из машины Джеку. – Приготовься к увлекательному вечеру. Встретимся в баре через час.
Водитель уже извлек из багажника вещи Джека; швейцар понес их к гостиничному подъезду. Машина отъехала. Джек помахал рукой Делани, повернулся и зашагал вверх по ступеням. Из вращающейся двери вышли две женщины и мужчина. Они преградили путь Джеку, и он остановился. Женщины держали своего спутника под руки, словно он был болен; более рослая из них обхватила рукой его талию. Поравнявшись с Джеком, мужчина внезапно вырвался и, покачиваясь из стороны в сторону, шагнул к нему. На лице незнакомца блуждала улыбка, волосы его были растрепаны, глаза, смотревшие на Джека, налились кровью. Замахнувшись, мужчина ударил Джека по носу.
– Сэнфорд! – закричала одна из женщин.
– О, боже! – вырвалось у второй.
Джек отлетел назад, глаза его увлажнились. Колонна, оказавшаяся за спиной у Джека, не дала ему упасть. Он тряхнул головой, пытаясь вернуть четкость окружающим его предметам, собрался, стиснул кулаки и шагнул к ударившему его человеку. Но было уже поздно. Мужчина опустился на колени; вяло взмахивая руками, точно, дирижер перед оркестром, исполняющим медленный вальс, он глупо улыбался Джеку.
– Вы что, с ума сошли?
Джек застыл над человеком, касаясь его носком ботинка и ожидая, когда хулиган встанет и его можно будет ударить.
– Arrivederci, Roma Прощай, Рим (ит.).

, – сказал мужчина.
Женщины засуетились вокруг своего спутника; просунув руки ему под мышки, они безуспешно пытались поставить его на ноги. Все трое были явно американцами, женщины, похоже, уже разменяли пятый десяток; коренастому мужчине в измятом костюме было лет тридцать пять.
– О, Сэнфорд, – проговорила более высокая женщина, чуть не плача, – что ты творишь?
Ее шляпу украшали две искусственные гардении.
– Позвать полицейского, сэр?
Швейцар, сделав скорбное лицо, застыл возле Джека.
– Он тут, на углу.
– Ради бога, не надо… – запричитала женщина с гардениями.
– Пусть этот негодяй поднимется, – сказал Джек. Потрогав свой нос рукой, он запачкал ее кровью.
Мужчина, устроившийся на ступенях, посмотрел на Джека; голова его покачивалась, на губах играла хитрая самодовольная улыбка.
Arrivederci, Roma, – запел он.
– Он пьян, – сказала вторая женщина. – Пожалуйста, не бейте его.
Женщинам удалось поставить человека на ноги; они принялись поправлять его костюм, что-то нашептывать ему, успокаивать Джека и швейцара; они заслонили собой пьяного, не подпуская к нему Джека.
– Стоило нам оказаться в Европе, как он запил. Сэнфорд, неужели тебе не стыдно?
Женщина в шляпе не умолкала ни на мгновение, обращаясь го к Сэнфорду, то к Джеку.
– Боже, вы весь в крови. У вас есть платок? Вы погубите свой прекрасный серый костюм.
Женщина вытащила из кармана платок и дала его Джеку. Он приложил платок к носу. Вторая дама оттолкнула пьяного в сторону, подальше от Джека, пробормотав: «Сэнфорд, ты же обещал вести себя прилично».
Джек почувствовал, что тонкий надушенный платок быстро намокает. Проникающий в ноздри сквозь кровь аромат позался ему знакомым; он озадаченно, неуверенно принюхался этому запаху.
Под portico Портик (ит.).

въехало такси, из него вышла пара; пока мужчина расплачивался с водителем, женщина с любопытством уставилась сначала на Джека, затем на пьяного и его спутниц. Ее осуждающий, холодный взгляд вызвал у Джека желание объяснить им, что тут произошло. Женщина в шляпе снова порылась в сумочке, ни на секунду не закрывая рта.
– Пруденс, – громко зашептала она с бостонским акцентом, – посади этого хулигана в такси. На нас уже смотрят.
Вытащив из сумочки десять тысяч лир, она сунула бумажку Джеку в карман.
Не надо вызывать полицию, хорошо? Простите его, ради бога. Это вам на химчистку.
Послушайте, – начал было Джек, взяв деньги из кармана попытавшись вернуть их женщине. – Я не собираюсь…
– Ну конечно, – отозвалась женщина, воспрянув духом. Она протянула швейцару тысячелировую купюру. Люди, заходившие в отель, поглядывали на них.
– Вы очень любезны, – величественно произнесла американка. – А теперь садись в такси, Сэнфорд. Только прежде извинись перед джентльменом.
Вот что они пели, – кивая и улыбаясь, произнес пьяный, – когда тонула Дория.
– Выпив, он становится невыносим, – заявила женщина. Продемонстрировав недюжинную силу, она впихнула Сэнфорда в автомобиль и захлопнула за собой дверцу.
– Arrivederci, Roma, – донесся из отъезжающей машины голос мужчины. – Итальянские моряки. Команда попрыгала в шлюпки. Вы видели выражение его лица, когда я ему вмазал? Нет, вы видели?
Из открытых окон такси донесся женский смех – звонкий, пронзительный, безудержный; он заглушил рев мотора и шуршание шин.
– Здорово вам досталось, сэр? – спросил швейцар.
Нет, пустяки, – сказал Джек, покачав головой; он проводил взглядом машину, скрывшуюся за углом.
– Этот человек – ваш знакомый?
Заботливо поддерживая Джека за локоть, словно боясь, что он упадет, швейцар подвел его к входной двери.
– Нет, впервые его вижу. Вы знаете, кто он такой?
– Я тоже не встречал его прежде, – сказал швейцар. – И этих дам тоже. Я очень сожалею о происшедшем, сэр.
На его удлиненном лице старого отставника появилось выражение беспокойства.
– Я надеюсь, последствий не будет, сэр?
– Что?
Джек в недоумении замер возле вращающейся двери.
– Что вы имеете в виду?
– Ну, вы не станете жаловаться администрации, сэр, настаивать на расследовании? – сказал швейцар.
Нет, – ответил Джек. – Не волнуйтесь. Последствий не будет.
– Понимаете, сэр, – проговорил швейцар, – они – не итальянцы.
Джек улыбнулся.
– Я понял. Забудьте это происшествие.
Швейцар, радуясь тому, что репутация его соотечественников не пострадала, церемонно поклонился Джеку.
– Благодарю вас, сэр. Я уверен, ваш нос быстро заживет.
Он толкнул дверь; Джек, прижав окровавленный платок к носу и вдыхая аромат духов, вошел в вестибюль. Подходя к стойке, он узнал этот запах. Его жена пользовалась такими же духами. «Femme», вспомнил он, ну конечно, «Femme».
Когда Джек назвал портье свою фамилию и протянул ему паспорт, служащий отеля приветливо улыбнулся.
– Да, мистер Эндрус, для вас забронирован «люкс».
Он нажал кнопку вызова носильщика и сочувственно посмотрел на Джека.
– Ударились, сэр? – – спросил портье, стоявший на страже благополучия гостей, для которых забронирован «люкс».
– Нет, – отозвался Джек, отнимая платок от носа, чтобы проверить, не остановилась ли кровь. – У меня склонность к носовым кровотечениям. Это наследственное.
О, – огорченно произнес портье, охваченный жалостью ко всем родственникам Джека.
Кровь еще шла, поэтому Джек ехал в лифте, прижав к носу платок. Он уткнулся взглядом в спину носильщика, делая вид, будто не замечает двух молодых женщин, находившихся в кабине; они шептались на испанском, с любопытством поглядывая на Джека.
В гостиной «люкса» стояли свежие цветы; на стенах висели картины с видами Рима. Джек, вспомнив тесную парижскую квартиру с разбросанными по ней детскими вещами и с пятнами на потолке, улыбнулся, радуясь строгой элегантности «люкса». Он так давно не покидал Парижа, что уже забыл, как замечательно оказаться одному в гостиничном номере. Дав носильщику чаевые и письмо к сыну, он осмотрел спальню и просторную, отделанную мрамором ванную с двумя раковинами. Один умывальник для меня, подумал он, второй для кого-то еще. Взглянув на себя в зеркало, он заметил, что нос начал распухать. Джек слегка надавил на него. Брызнувшая кровь заалела на белой раковине. Похоже, перелома нет, и «фонаря» под глазом не будет, успокоил себя Джек.
«Вот сукин сын», – подумал он, вспомнив сидящего перед вращающейся дверью пьяного, избежавшего наказания. Затолкав в ноздри туалетную бумагу, Джек вызвал горничную и официанта. Вытащил из чемодана бутылку виски, костюм, халат. Критически осмотрел костюм. Реклама утверждала, что в этом американском чемодане можно, не помяв, разместить три костюма, так что необходимость гладить их после путешествия отпадает. Однако на самом деле извлеченный Джеком из чемодана костюм выглядел так, словно его только что жевала корова. Джек скорчил гримасу, вспомнив, сколько он заплатил за чемодан. Джек не мог оставаться в костюме, забрызганном кровью. Увидев его на мистере Эндрусе, любой полицейский мог заподозрить Джека и совершении убийства.
Молодой франтовый официант, которого, несомненно, ждала блестящая карьера, появился в сопровождении горничной – седой сгарушки с виноватой беззубой улыбкой на лице; ее измученный вид говорил о бедности, частых родах, лишениях, вдовстве, мелких кражах.
1 2 3 4 5
 вино san pedro gato negro 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я