https://wodolei.ru/catalog/dushevie_stojki/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


OCR: LaLidia; Spellcheck: Lara
«Ложь и любовь»: Панорама; Москва; 2005
ISBN 5-7024-1965-0
Аннотация
Между Мишель и Дэвидом неожиданно вспыхивает бурный роман. Но нелепое стечение обстоятельств подвергает их отношения нелегкому испытанию. Чувствуя себя обманутой любимым человеком, Мишель решает проучить его. И тогда недоверие, обида и ревность разделяют влюбленных. Преодолевая преграды на пути друг к другу, они на собственном опыте убеждаются, как важно не делать поспешных выводов и как непросто не только найти, но и удержать свое счастье…
Сидни Ламберт
Ложь и любовь
1
– Что прикажете делать мне, если я не люблю вас. И никогда не любила. Вы ведь знаете, что я и замуж вышла только по настоянию матери. Ведь вы знали. – Она обернулась, каштановые локоны, переливаясь и искрясь блестками, рассыпались по белоснежным плечам.
Старинное платье с огромным вырезом очень ей шло. И эти украшения, и прическа.
– Нет, чем? Чем, скажите на милость, я обязана вам? Если посудить да разобраться, ведь это я ввела вас в высший свет, ведь я из вас, дикаря, человека сделала.
Она опустилась на диван.
– Да как вообще пришла вам в голову такая фантазия? Откуда же взяться любви между двумя столь разными существами? Пусть даже мужем и женою.
Она теребила в руках кружевной платок, тонкие пальцы разглаживали узор, вышитый золотистой нитью. Как все естественно, как красиво лежат складки платья.
– Нет, не то, не то…
Уронив голову на руки, девушка заплакала.
Всего мгновение длился этот порыв раскаяния и безысходности. Все молчало кругом, словно прислушиваясь к женским всхлипам. Потом она вдруг поднялась, обошла вокруг кресла и, как бы невзначай, остановилась возле зеркала.
– Что мне до вас? – рассуждала она, любуясь собой. – Мелкий человек. Ничтожество. Тиран своей супруги.
Взгляд ее был полон самого искреннего презрения, какое только может испытывать один человек к другому.
– Я бы отравила вас, да уж от природы нерешительна для таких поступков.
Лицо ее переменилось. Теперь оно выражало не презрение, а скорее полное равнодушие. Вы настолько безразличны мне, что даже отравить вас лень, говорили ее глаза.
Раздался шум, и на сцене появился Рикардо. Жозель встрепенулась, плечи ее, которые еще минуту назад выражали женскую гордость и достоинство, ссутулились. Из надменной, напыщенной госпожи она за доли секунды превратилась в кроткое, робкое создание. Казалось, выражение полного смирения сквозило во всей ее фигуре. Жесты, походка – ангелы небесные! – да кто бы мог подумать, что эта девушка только сейчас с завидным хладнокровием рассуждала о смерти собственного мужа?
– Ты бледна, мой друг, – сказал он. – Поди, приляг, до обеда еще около часа.
Рикардо хотел обнять жену, но Жозель отстранилась от него, боязливо опустив глаза. Одно движение, но как точно передала молодая актриса состояние своей героини. Гримаса отвращения, едва коснувшись ее лица, скрылась за маской покорности. Однако было поздно: несчастная выдала себя невольным жестом.
– Ты не верна мне! – взревел Рикардо. – Ты не верна мне! Подлая изменница! Так скройся с глаз моих, исчезни!
Жозель пришла в смятение. Сперва она кинулась к мужу, желая загладить вину, потом, приведенная в ужас его гневом, метнулась назад. Слезы побежали по ее щекам. Жозель так и замерла посреди сцены, словно в нерешительности. Но нет. Актриса была великолепна. Глаза говорили за нее: бедная девушка, всего за один год доведенная деспотом-мужем до отчаяния, наконец, нашла в себе силы возразить ему. Ей велели уйти – она осталась.
– Да будет вам известно, что всякая на моем месте, – голос ее дрожал, но в нем слышалась уверенность, – почла бы за счастье вам изменить хоть со слугой, но я не опустилась до измены, когда король, припав к моим ногам, молил о поцелуе.
Она гордо вскинула голову, выпрямилась. На щеках ее еще блестели слезы, но Жозель уже не казалась беспомощной жертвой. Ошарашенный заявлением жены, Рикардо замер. Жозель воспользовалась этим. Она медленно развернулась, пальцы ее судорожно сжали платок. Шаг, еще один. Осторожный, но исполненный достоинства. Ни одна актриса не сыграла бы лучше: Жозель удалялась со сцены гордо. И в то же время, какая борьба, какая тяжелая внутренняя борьба шла внутри нее! Муж уже не мог видеть ее лица, но зрителям оно было видно хорошо. Ни гордости, ни достоинства не было во взгляде бедной Жозель – только ужас. Бежать! Бежать! – кричали ее глаза; каждую секунду она ждала, что нож вот-вот вонзится в ее спину. На сцене словно было две разных женщины, соединившихся в одном теле. Одна – гордая осознанием своего подвига, непреклонная, готовая умереть в ту же минуту, а другая – напуганная до безумия, ни в чем не уверенная и жаждущая лишь одного – жить.
В последний миг платок выпал из рук девушки, оставшись на сцене немым укором мужу-тирану. Жозель удалилась. В зале повисла пауза.
– Браво! – закричал кто-то в третьем ряду.
– Браво! – подхватили другие.
Зал взревел, разрывая тишину бурными овациями. Спектакль еще не закончился, но впечатление, произведенное последней сценой, было слишком сильным. Зрители, не выдержав, поднялись с мест. Все стихло лишь после того, как раздались первые реплики покинутого мужа. Они должны были быть гневными, но актер, игравший Рикардо, понимал, что после таких проводов и восторгов начинать сразу дикими воплями нельзя. Поэтому он начал тихо и вкрадчиво, изобразил даже растерянность, а потом постепенно, читая монолог, дошел до необходимой степени ярости.
Спектакль удался. Зрители аплодировали стоя, долго не отпускали актеров, особенно девушку, так великолепно исполнившую роль Жозель. Наверняка после этого спектакля ей предложат работу в одном из лучших театров страны. Сегодня я видел, как загорелась новая звезда, подумал Дэвид.
Вечер был тих, воздух прозрачен, как никогда. Или ему только так казалось. Дэвиду хотелось закрыть глаза и остаться там, в восемнадцатом веке. В те времена, когда люди, степенно прогуливаясь по улицам, никуда не торопились, семья для них была самым дорогим, и ради нее они жертвовали всем. Он остановился и посмотрел на небо: белые хлопья облаков беспорядочно разбросаны на темном своде. Звезды… Дэвид не разглядел ни одной.
И все-таки вечер удался. Перед глазами стояла та самая сцена. Как гордо эта девушка подняла подбородок, как до мелочей точно изобразила мимолетное отвращение. Интересно, кто она? Еще совсем юная, от силы лет девятнадцать. Хотя, кто знает, актриса всегда выглядит на столько, сколько ее героине.
А сердце ныло, сердце болело. И зачем только он пошел, ведь не собирался. Ведь сам себе клялся, что ноги его больше не будет в театре. Но, с другой стороны, столько времени прошло… Нельзя же, в самом деле, отгородиться от всех, никуда не выходить, ни с кем не общаться. Прошел целый год.
– Целый год, – повторил Дэвид вслух, словно пробуя эти слова на вкус. Целый год… без нее.
Последнее он не произнес. Только слегка шевельнулись губы. Дэвид запретил себе думать об этом. Завтра начнется новый день, новые заботы, лекции, студенты. У них у всех будет много вопросов. Еще бы – скоро экзамены.
Еще месяц – и срок действия контракта закончится. Остаться в Швейцарии или вернуться в Америку? Уехать еще куда-нибудь? Пожалуй, не стоит. Дэвида все устраивало здесь – тишина, покой и, главное, никаких воспоминаний. Она осталась в Америке, а там, где она, ему не место.
Успешная, молодая, красивая… Голливуд открыл перед ней свои двери, постелил красную ковровую дорожку, осыпал цветами. Это вскружило бы голову кому угодно, а уж Элизабет…
Дэвид оборвал свой внутренний монолог на полуслове. Хватит. Сколько же можно изводить себя? Он заметил, что до сих пор стоит, и пошел дальше по улице, мысленно ругая себя. Что он за тряпка, в конце-то концов! Нет, ему определенно не место в современном мире. Сколько людей разводится каждый день, скольких мужчин жены бросают спустя всего месяц после свадьбы! Ни для кого теперь это не проблема. Полюбили друг друга – женитесь, никто не против. Надоело, наскучило – так ведь никто не держит: разошлись и забыли. И не портите нервы ни себе, ни окружающим. Раньше это, по крайней мере, осуждалось, теперь – в порядке вещей. Люди скорее осудят брак, построенный на каких-то иных отношениях кроме взаимной любви супругов друг к другу, чем развод по каким бы то ни было причинам. Год! Да какой, к чертям, год – бывает, что и трех месяцев не пройдет, а разведенные уже создают новые семьи, а вот через год уже и детям пора народиться. Почему же он, Дэвид, не может забыть? Потому что она ушла с другим, потому что этот другой был его самым близким другом? Нет. Ведь никто не крутил романов за его спиной, никто не прятался, не лгал, не изворачивался. Ни Элизабет, ни Майкл никогда не позволили бы себе этого. Может, потому ему, Дэвиду, и было так тяжело? Скорее всего… Если бы наплевали в душу, если бы насмехались над его одиночеством, если бы просто пытались обмануть! Было бы легче. Он, по крайней мере, мог бы утешиться тем, что за годы супружеской жизни так и не узнал истинного лица своей жены, что на деле она оказалась стервой. Хочет уйти – скатертью дорожка, незавидная судьба ждет ее нового мужа. Так нет же, Элизабет осталась верна себе. Поняв, что любит другого, она сразу ушла. Майкл объяснился позже, но и он был предельно честен. Само собой, Дэвид тоже не стал устраивать сцен. Разошлись как цивилизованные люди… Вчера, наконец, пришли последние документы. Теперь он свободен, абсолютно свободен, как, впрочем, и она. Развод затянулся лишь потому, что Дэвид не захотел остаться в Америке. Он не мог там находиться, не мог видеть этих людей, которые когда-то равнодушно шли мимо и не замечали его счастья. Дэвиду казалось, что теперь все они вдруг стали безмолвными свидетелями его одиночества. Дома, машины. Все словно сговорились. Он менял одну квартиру за другой и нигде не чувствовал себя дома. Пробовал переехать за город – природа не утешила его, а напротив – лишь раздразнила воображение. Психолог посоветовал ему уехать в другую страну, а Дэвид еще в юности мечтал жить в Швейцарии. Простились по-дружески, Майкл взял все расходы и хлопоты по оформлению развода на себя.
Первые недели Дэвид и вправду почувствовал, что ему стало легче. Все вокруг было совсем иным, к тому же немецким, на котором говорят если не все, то многие в Швейцарии, он владел в совершенстве. Базель – очаровательный город. Он словно притаился в долине между вершинами Юры и Шварцвальда. Рейн делит его на две половины: Большой и Малый Базель. Большой Базель на юго-западном берегу Рейна особенно нравился Дэвиду. Исторический центр, он давно превратился в пешеходную зону. Здесь совсем не было машин, и каждый уголок напоминал о далеких временах, когда дома обогревались каминами и освещались свечами. Конечно, Дэвид поселился в исторической части города.
В Базельском университете, самом старом в Швейцарии, его приняли радушно. Работы было много, это отвлекало от всяких ненужных мыслей. Контракт ему, кстати, тоже добыл Майкл. Дэвиду тогда казалось, что от него хотят быстрее избавиться. Но Майкл просто чувствовал себя виноватым, хотя, как говорится, сердцу не прикажешь и насильно мил не будешь. Так уж получилось. Теперь Дэвид хотя бы обрел способность смотреть на вещи трезвым взглядом. Год назад уход жены так поразил его, что ему всюду мерещились заговоры, а иногда обычные поступки людей казались гнусными интригами. Все это, хвала небесам, в прошлом.
А сердце ныло, сердце болело… Дэвид отдавал себе отчет в том, что, стоит ей появиться в его жизни снова – и он опять потеряет голову. Сейчас вроде все улеглось. Боль не ушла. Она жила где-то внутри своей особенной жизнью, забравшись в самый далекий уголок сердца. Не изводила, не мучила, как раньше, но и не отпускала. Она временами напоминала дикого зверя, загнанного в клетку.
Идти домой не хотелось. Прогуляться? Пожалуй. Он прошел еще немного по улице, потом свернул и побрел вдоль автострады. Свет фар несущихся навстречу машин ударил в глаза, городской шум ворвался в тишину его сознания. Видимо, на улице и раньше было шумно, но Дэвид, увлеченный своими мыслями, этого не замечал. Зайти к друзьям? Недалеко, всего в двух кварталах отсюда, жила семья одного из его коллег по работе, французского эмигранта. Дэвид любил бывать у Этьенов. Пожалуй, эти люди были его единственными хорошими знакомыми в Базеле. Они жили в небольшом двухэтажном доме, в старой части города. Жюльен и Катрин были поистине образцовой парой: влюблены друг в друга по уши, однако это сильное чувство не мешало ни одному, ни другой строить собственную карьеру. Они преуспели и на демографическом фронте: через семь месяцев после свадьбы в их доме появились очаровательные близнецы: Мартен и Антуан. Теперь им уже было по шесть лет.
Дети. Дэвид всегда хотел детей, много детей, чтобы было весело, но Элизабет не соглашалась. Все чего-то боялась, ждала, словно предчувствовала скорую разлуку. Только теперь Дэвид осознал, как ему повезло. А если бы у них действительно были дети? Насколько тяжелее тогда он переносил бы разлуку. Мысль о самоубийстве в то время посещала его слишком часто; будь у них дети, он, возможно, поддался бы ей. Хотя, может, ему, наоборот, было бы легче. Кто знает…
В окошке нижнего этажа дома Этьенов горел свет, на втором этаже было темно – дети спали. Дэвид отворил железную калитку, прошел через сад по выложенной булыжником дорожке и позвонил.
Дверь ему открыл Жюльен.
– Ты, никак, ходил на спектакль? – улыбнулся он, пропуская гостя вперед.
Дэвид кивнул.
– И, представь себе, не пожалел.
– Представь себе – мы тоже, – съязвил Жюльен.
– Как? И вы ходили? А кто кричал еще вчера, что терпеть не может театра, кто с пеной у рта доказывал, что это отживший вид искусства, на смену которому пришло кино! Позволь спросить… – Дэвид изобразил изумление в последней стадии. – А! Теперь я начинаю понимать. Глупец! Несчастный! – Он схватился за голову, прошел в комнату и эффектно повалился на диван.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20


А-П

П-Я