раковина над стиральной машиной купить 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– У тебя мама-то умерла, что ли? – спросила я. Лёша почему-то смутился от этого моего прямого вопроса, пожал плечиками, улыбнулся, опустив глаза. И промолчал. Я не стала допытываться, может, у лешонков и матерей нет.
Кисель Лёша есть не стал. А Тяпкин спросил:
– Мама, можно я съем Лёшкин?
Я налила Тяпкину ещё чашку, он выпил, и глаза у него осовели.
– Идите спать, – сказала я. – Давайте укладывайтесь оба в гамаке в саду. И чтобы спать крепко-крепко и не болтать. А то я поразгоню вашу компанию.
– Мы не будем, – пообещал Лёша.
Тяпкин взял свое одеяло и маленькую подушку и пошел в сад. Лёша запрыгал следом.
Минут через двадцать, вымыв посуду, я пошла в сад, поглядела издали.
Тяпкин смирно лежал в гамаке, накрывшись одеялом, глубоко дышал. Лёши возле не было видно. Я решила, что он тоже спит где-то в саду, и пошла работать.
4
– Любк! – сказал Лёша, сев на веревочную перекладину гамачной сетки. – Я как по дедушке соскучился… – Он подождал, не ответит ли чего Тяпкин, потом спросил: – Любк! Любка?… Ты, что ли, спишь?
Тяпкин не спал, но глаз ему открывать не хотелось и разговаривать – очень редкий случай – тоже не хотелось. Он тихо сопел носом и дрожал ресницами.
– Не спишь, я знаю, не спишь! – сказал Лёша. – У тебя эти косички на глазах дрожат!
У него самого на веках не было ресниц, потому, наверное, он не знал, как они называются.
– Это не косички, а реснички! – сказал Тяпкин, сердито приоткрыв глаза. – Не мешай, у меня мертвый час!
Они долго честно молчали, потом Лёша, вздохнув, сказал шепотом:
– Я очень по дедушке соскучился. Он такой старенький и меня любит.
– Я тоже соскучился, – сказал Тяпкин, чтобы не отставать от Лёши. – Мой дедка тоже давно не приезжал. Дней пять или десять.
– Не приезжал? – удивился Лёша. – На чем не приезжал?
– На поезде. Он в городе живет, в своей комнате. Он когда приезжает, конфет привозит, чтобы чай пить. Он чай любит, а я конфеты.
– Я тоже конфеты! – усмехнулся Лёша. – Чай – это такая вода, я знаю. Воды вон в речке – сколько хочешь пей… Или в луже… А когда он приедет?
– Не знаю. Он в кино очень любит ходить, а здесь этого нет.
– Дай я к тебе на подушку лягу, – попросил Лёша. – Подвинь свое лицо, и я лягу. Мне жестко на веревке сидеть.
Лёша перебрался на угол подушки и лег на спину, вытянув тонкие ножки в деревянных башмачках и сложив на животе ладони. Он долго лежал так, закрыв глаза, потом негромко спросил:
– Кино?… Я не знаю такое слово.
– Я знаю… – презрительно сказал Тяпкин. – Это так, не очень поймешь… Там такие люди ходят. И собаки ещё… Разговаривают, кушают, чего-то работают.
– Я такое кино люблю!.. – завистливо удивился Лёша. – Я бы тоже пошел в это кино, где кушают!..
– Ты, что ли, опять голодный?… – возмутился Тяпкин. – А ты бы хлеб ел! А то хитренький: сахарок хряп-хряп!
– Ничего я не голодный… – тоскливо и независимо ответил Лёша. – Я ничего не хочу, не приставай!
Он молчал очень долго, а Тяпкину уже хотелось разговаривать. Тяпкин кряхтел, кашлял, ворочался, зевал, так что гамак ходуном ходил, потом наконец прошептал:
– Лёшк! А пошли к твоим дедкам-бородедкам сходим? А потом придем – мать молочка даст. Она мне всегда молочка дает после мертвого часа.
Они тихонько вылезли из гамака и пошли по тропе в овраг. Перебрались через ручей: Тяпкин перешагнул, а Лёша прыгнул в воду и плыл, сложив ладошки на животе, пока течение не прибило его к другому берегу. Тогда он вылез, быстренько припрыгал к Тяпкину, и они пошли зарослями ольхи, черемухи и малинника к Лёшиному дому.
В общем-то, это был никакой не дом, Тяпкин уж не стал говорить, чтобы не обидеть Лёшу. Просто гора такая из жёлтого песка, на ней разные сосны растут, а под сосной – дырка в горе. Лёша побежал в эту дырку, потом высунулся и крикнул:
– Это наш вход. Иди сюда!
Тяпкин, конечно, помнил, что я ему во всякие дырки руки совать не велела, там может змея быть. Тем более лазить в дырки. Но Лёша пошел в эту дырку, и Тяпкин, став на четвереньки, пошел тоже. Змей Тяпкин не боялся, потому что он не знал, что это такое. К тому же он считал, что со всяким живым существом можно договориться.
Они долго лезли по узкой, длинной яме, Тяпкин полз сначала на четвереньках и думал, что это ничего: пойдем обратно, руки от песка можно в ручье отмыть и коленки у пижамы тоже. Потом дырка стала совсем узкой, пришлось лечь на живот, вытянуть вперед руки и ползти так, как ползают змеи, которых Тяпкин никогда не видел. Он пыхтел и сопел, потом впереди показался какой-то синий свет, и дырка стала немного шире. Тяпкин стряхнул песок с лица тыльной стороной ладошки, протер глаза и попытался что-то разглядеть впереди. Лёша давно уже прыгал далеко впереди, изредка нетерпеливо оглядываясь на Тяпкина: пыхтишь? Тяпкину песок попал в глаза, ему стало очень больно, а вытереть было нечем, потому что пижама, руки, лицо, даже волосы – всё было в песке. Глаз совсем не смотрел, Тяпкин тер его тыльной стороной грязной ладони, представлял, как ему влетит от меня, и готовился пореветь как следует. У него это прекрасно получалось: рот разевался шире лица, глаза сожмуривались, начинался долгий, со смаком, с переливами рев.
– Неуклюжие все-таки вы, люди, – усмехнулся Лёша. – Толстые очень.
– Дурак ты! – сказал Тяпкин. – Привел! Это и не дом вовсе, просто дырка в горе. Вот как я сейчас зареву, у вас всё отвалится!
– Не надо, – забеспокоился Лёша. – Зачем тебе реветь?
– Мне песок в глаз попал.
– Дай я выну.
Лёша поскакал обратно, приподнял своими толстыми и короткими, не очень ловкими пальчиками веко Тяпкину и сделал вдруг такое движение, будто он пил молоко. Весь песок из глаза выскочил прямо Лёше в рот. Лёша сплюнул, утерся ладошкой и сказал:
– Вот… Всё уже у тебя?
– Всё, – проворчал Тяпкин. – Пошли теперь, а то мне домой надо.
– Это у нас вход такой, – объяснил Лёша. – Это чтобы не лазил никто. Понимаешь? Мы не любим, когда к нам лазают. А дома у нас хорошо. У нас всё есть: кроватки, стульчики, чашки, ложки.
– А шкаф есть? – спросил Тяпкин.
Дело в том, что у его кукол тоже были кроватки и стульчики, но платяного шкафа не было. Правда, на даче у нас тоже не было шкафа и наши немногочисленные платья мы вешали на плечиках на гвоздь и закрывали сверху газетой. Но дома в Москве теперь у нас был большой платяной шкаф, облицованный ореховой полированной фанерой – вполне роскошная вещь, покупали мы его всего два месяца назад. Тяпкин очень радовался такому обзаведению, потому что у всех девчонок в нашем переулке шкафы были давно, а у нас не было. Теперь шкаф имелся и у нас, и Тяпкин считал, что порядочный дом должен быть со шкафом. Он и ко мне всё подкатывался, чтобы я ему шкаф для кукол купила наконец.
– Какой шкаф? – удивился Лёша.
– Такой. Ну где платья вешают.
– Платья?… – Лёша замялся. – У нас нет платий. Мы все дяди.
– У дядев тоже бывают… – Тяпкин подумал. – Пиджак. Его вешают в шкаф. Папа вешает.
– У нас не носят пиджак. У нас так просто.
Тяпкин промолчал, потому что не знал, что сказать. Потом вспомнил:
– Мой дедушка тоже пиджак не носит. У него рубаха такая… военная.
– А шкаф у него есть?
Тяпкин снова повспоминал:
– Нету шкафа. У него только стол один. И ещё диван. И полки, там книжки стоят.
– Вот видишь! – обрадовался Лёша. – У дедушков не бывает шкафа. У нас тоже есть стол и ещё диван.
– А книжки?
Лёша подумал. Но он не знал ещё, что это такое – книжки, и потому сказал очень презрительно:
– Нет. У нас этого никогда не бывает.
Впереди стало совсем светло и довольно просторно: светло, как ночью, когда сильно светит луна. Тяпкин испугался и спросил Лёшу толстым от страха голосом:
– Лёшк? Они там, что ли, все, наверное, мертвые?
– Почему? – огорчился Лёша.
– А светятся, как ночью.
– Не-ет! – Лёша хихикнул. – Это у нас лампочки такие из дерева, синие. Так красиво.
Наконец они доползли до места, где кончался подпесочный ход и начиналась круглая, как половинка от разорванного мяча, комната. Лёша попрыгал внутрь этой комнаты, а Тяпкин поднялся на четвереньки и стоял так, разглядывая то, что увидел.

В общем, тут было красиво. Стенки были из белого песочка, очень чистые, стол и диван из жёлтого песочка, и сверху очень плотненько всё выложено чешуйками еловых шишек, получался такой красивый узор.
«В Москву приеду, я такие диванчики у нас на горке построю! – подумал завистливо Тяпкин. – И пусть Танька подавится. И Маринка. И Ленка. Ишь какие дедки-бородедки, как выдумали сделать!»
На стене над столом были сделаны полки, на них постелены чистенькие листочки подорожника и малины, а на листочках стояла посуда. Сразу Тяпкин даже не мог понять, из чего она сделана, потом понял: из половинок речных раковин, очищенных и отполированных до блеска. В свете синих деревянных лампочек эта посуда светилась, как волшебная.
Стол был накрыт скатертью из толстой, красивой паутины. Практичный Тяпкин зацепил пальцем за край и тихонько потянул, но паутина и не думала рваться: она была очень прочная. В дальнем полукружии комнаты стояло семь кроватей, на них, закрывшись теплыми коричневыми одеялами, спали семь старичков.
– А чего они спят? – удивился Тяпкин. – Заболели?
– Нет. – Лёша подбежал к одной из кроваток. – Они днём всегда так спят. Они ночью ходят.
– А мой дедушка никогда не спит, – похвастался Тяпкин. – Он днём разговаривает, а ночью книжку читает.
– А очки? – вспомнил Лёша.
– В очках читает книжку.
– А сны видит в очках, ты сказал.

– Видит… – Тяпкин вспомнил, что иногда, когда он просыпался рано утром, то заставал деда спящим. – Дедушка только утром спит. И тогда видит.
– Дедунь, – ласковым, нежным голоском позвал Лёша и присел на корточки возле кроватки. – Дедунь, это я пришел!
Старичок отодвинул одеяло, потянулся, причем Тяпкин услышал, как громко захрустели у него все кости. Это напоминало хруст сухих сосновых шишек, припасенных для самовара. Потом старичок быстро сел на кровати, опустив тоненькие ножки, схватил Лёшу за щеки и поцеловал его вытянутыми толстыми губами. Втянул шумно воздух, точно как Лёша, когда хотел понюхать козленка, потом снова поцеловал его, погладил по спине, по животу, засмеялся тихонько.
– Лёша… – сказал он слабым, добрым голосом. – Где ты пропадал? Я так скучал по тебе!
«Мамка бы мне как дала! – подумал Тяпкин. – Сказала бы: «Я волнуюсь, с ума сошла, а она хо-одит!..» А этот: «Лёша, Лёша, где пропадал!..»
– Вот видишь! – сказал Тяпкин вслух. – Тебя же Лёшей зовут. Я же знал.
– Это здесь. А там не зовут Лёша, – огрызнулся Лёша неохотно, видно, не хотел посвящать старичков в свои внешние дела.
– Это кто? – спросил старичок и строго посмотрел на Тяпкина. – Кого ты сюда привел, Лёша?
– Я у них живу, – промямлил Лёша. – Я его в гости позвал.
– Его? – удивился старичок. – Это же девочка.
– Он не девочка, – возразил Лёша. – У него волос нет на голове. Он мальчик.
– Она девочка, – твердо сказал старичок, слез с кровати, аккуратно закрыл её коричневым одеялом и потер лицо ладошками.
– А вы водичкой разве не умываетесь, когда встаете? – заинтересованно спросил Тяпкин. Он не любил умываться.
– Нет. – Старичок усмехнулся: – Зачем? Так и сгноиться недолго. Вода – вещь ненужная.
– Меня мать заставляет умываться. Говорит всё время: «Люба, умойся, Люба, умойся!» Прямо надоело.
Тяпкин из подхалимажа представил мать в очень неприглядном свете, у него и голос даже стал брюзгливый и противный.
– У тебя лицо другое совсем, – возразил Лёша. – У тебя мягкое лицо и пахнет кожей. А у дедушки жесткое и травой пахнет. – Лёша вздохнул. – У него хорошая мать. Она мне молочка давала, и сахарку, и ещё блин.
– Блин – это очень вкусно, – сказал старичок грустным голосом.
– Блин – пища боков, – вспомнил Тяпкин.
– Говорят: пища богов, – поправил его старичок. – Я знаю. Я давно живу.
– Мама говорит: пища боков. – Тяпкин вздохнул. – Мама вечером ещё будет блины печь. Я тоже блины люблю. С вареньем.
– Я один раз ел блин, – сказал старичок. – Очень давно, когда я такой, как Лёша, был. Мне девочка одна давала. Только она красивая была девочка, у ней волосики были белые с бантиком и на штанишках кружавчики белые. И платьице белое с кружавчиками.
Старичок улыбнулся, вздохнул и сел на диван, поскрипев сухим телом по шишечным чешуйкам.
– У меня нет такого платьица, – обиженным толстым голосом сказал Тяпкин и посмотрел на выпачканные песком рукава и грудь пижамы.
– У тебя, тоже красивое платье, – вспомнил Лёша. – Такое красное, в белый горошек. Мне нравится.
– У меня волосиков нет, – грустно возразил Тяпкин.
– Я не люблю волосы, – скривился Лёша. – Ерунда какая-то! Только всякие листья сухие цепляются, иголки от елки!..
– Да, в общем… – сказал старичок и поразбирал пальцами спутанную зеленоватую бороду. – А молочка я тоже очень давно не пил.
– Лёшк! – мрачно сказал Тяпкин. – Я пойду. А то мне знаешь как мать даст!
– Пойдем… – Лёша вздохнул и погладил дедушку по худенькой коленке. – Я пойду, дедуш. Я у них буду жить теперь.
– А я как же? – спросил старичок и вдруг заплакал. – Мне без тебя скучно очень… И потом, я давно молочка не пил. Я молочка хочу.
– Ой! – вскрикнул Тяпкин и почувствовал, как у него сжалось от жалости сердце. – Дедушка, ты не плачь! Я тебе дам молочка, и Лёшке дам, и всем. Вы все приходите к нам, тут недалеко. Я вам свой блин отдам!..
Тяпкин был добрым человеком, и сердечко у него было отзывчивое. Он запыхтел и пополз задом в дырку, сказав на прощание:
– Приходи, дедуш. Я тебе больше всех дам молочка. Я тебе и сахарку дам.
– У него зубов нету, – сказал Лёша.
– Эх ты, Лёшка! Бросил старичков… – проворчал грустно Тяпкин и уполз в дырку совсем.
Скоро он выбрался на белый свет, оглядел себя и понял, что пижама пропала, лучше её запрятать где-нибудь в кустах и идти домой голышом. Так он и сделал.
5
– Ты что голышом разгуливаешь? – спросила я дочь, когда она появилась на пороге дома в туфлях на босу ногу и больше ни в чем. – И чем это жёлтым у тебя лицо вымазано?
– Так просто, – проворчал мой ребенок и пошел к умывальнику. – Мам, – заявил он, вернувшись, – я блинов хочу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10


А-П

П-Я