фарфоровый унитаз 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Руиз недоверчиво смеется:
– Вы пьете чертовски много чая. Или же держите меня за идиота. – Он уже открыто бросает мне вызов.
– Я знаю, за кого вас держать, – сержусь я.
– И за кого же? Я теряюсь в догадках.
– Вы деревенский парнишка, оказавшийся в большом городе. Вы выросли на ферме, где доили коров и собирали яйца. Играли в регби до тех пор, пока травма не положила конец вашей карьере, но до сих пор размышляете, как далеко могли бы пойти. С тех самых пор вы постоянно боретесь с лишним весом. Вы либо разведены, либо овдовели, что объясняет потребность вашей рубашки в утюге, а костюма – в химчистке. После работы вы любите выпить пива и съесть карри. Вы пытаетесь бросить курить, поэтому постоянно шарите по карманам в поисках жевательной резинки. Вы считаете, что в спортивные залы ходят только голубые, если, конечно, речь не идет о боксерских грушах. И в свой последний отпуск вы ездили в Италию, потому что кто-то сказал вам, что там красиво, но под конец возненавидели местную кухню, жителей и вино.
Я удивлен холодности и отстраненности собственного голоса. Может, я заразился предрассудками, витающими в воздухе?
– Впечатляет. Вы проделываете этот трюк на вечеринках?
– Нет, – бормочу я, внезапно смущаясь. Я хочу извиниться, но не знаю, как начать.
Руиз роется в кармане, затем спохватывается:
– Скажите мне одну вещь, профессор. Если вы можете понять все это, просто глядя на меня, то сколько вам может рассказать мертвое тело?
– Что вы имеете в виду?
– Мою убитую. Что вы могли бы мне сказать, если бы я показал вам труп?
Я не уверен в том, что он говорит серьезно. Теоретически такое предприятие возможно, но обычно я имею дело с проявлениями сознания людей: рассматриваю их манеру двигаться, жесты и позы, изучаю одежду, которую они носят, разговор, который они ведут, я вслушиваюсь в изменения их голоса и наблюдаю за их взглядами. Мертвое тело не может предоставить мне ничего подобного. От мысли о трупе у меня сводит желудок.
– Не беспокойтесь, она вас не укусит. Встретимся в морге Вестминстера завтра в девять утра. – Инспектор грубо запихивает карточку с адресом во внутренний карман моей куртки. – Потом сможем позавтракать. – Он подавляет смешок.
Не дав мне времени ответить, он поворачивается и удаляется, сопровождаемый своими детективами. Но в последний момент, уже у самой двери, он вновь оборачивается ко мне:
– Вы ошиблись только в одном.
– В чем?
– Насчет Италии. Я полюбил ее.
5
На улице Элиза целует меня в щеку:
– Мне жаль, что так получилось.
Последние полицейские машины скрываются вдали вместе с моими слушательницами.
– Ты не виновата.
– Знаю. Мне просто нравится целовать тебя. – Она взъерошивает мне волосы, а затем суетливо вытаскивает расческу из сумки и снова приводит их в порядок. Она стоит прямо передо мной и, расчесывая, слегка наклоняет мою голову. Я вижу в вырезе свитера бугорки грудей под кружевным бюстгальтером и темную ложбинку между ними.
– Что скажут люди? – шутливо спрашивает она.
– Здесь не о чем говорить. – Это утверждение звучит слишком категорично. Она поднимает брови, словно не расслышав.
Элиза прикуривает и прихлопывает пламя крышкой зажигалки. На краткий миг я вижу, как свет золотыми бликами отражается в ее зеленых глазах. Как бы она ни причесывалась, ее волосы всегда выглядят растрепанными, словно после сна. Она склоняет голову набок и внимательно смотрит на меня.
– Я видела тебя в новостях. Ты выглядел очень смелым.
– Я был страшно напуган.
– С ним все будет в порядке, с тем мальчиком с крыши?
– Да.
– А с тобой?
Этот вопрос удивляет меня, я даже не знаю, что ответить. Иду за ней обратно в зал и помогаю составить стулья. Элиза выключает проектор и передает мне коробку с брошюрами. На обложке отпечатан все тот же образ Марии Магдалины.
Элиза кладет подбородок мне на плечо.
– Мария Магдалина – святая покровительница проституток.
– Я думал, что она раскаявшаяся грешница.
Она с досадой поправляет меня:
– Гностические тексты изображают ее провидицей. Ее также называли Апостолом Апостолов, потому что именно она принесла ученикам весть о Воскресении.
– Ты в это веришь?
– Иисус исчезает на три дня, и первым человеком, который видит Его живым, оказывается проститутка. По-моему, весьма показательно. – Элиза не смеется. Это не шутка.
Я выхожу вслед за ней на крыльцо, она поворачивается и запирает дверь.
– Я на машине. Могу подбросить тебя до дома, – говорит она, нащупывая ключи. Мы огибаем угол, и я вижу на парковке «фольксваген»-«жучок». – Есть еще одна причина, почему я выбрала эту картину, – объясняет она.
– Потому что ее нарисовала женщина.
– Да, но это еще не все. Настоящая причина – в судьбе художницы. Когда Артемизии Джентилески было девятнадцать, ее изнасиловал наставник, Тасси, но потом заявил, что не прикасался к ней. Во время процесса он сказал, что Артемизия – плохая художница и придумала историю с изнасилованием из ревности. Он назвал ее «ненасытной шлюхой» и попросил всех своих друзей свидетельствовать против нее. Ее даже обследовали повитухи, чтобы установить, давно ли она лишилась девственности. – Элиза горестно вздыхает. – За прошедшие четыре века не так уж много изменилось. Единственная разница в том, что теперь жертв изнасилования не пытают, чтобы установить, правду ли они говорят.
Она включает радио, давая мне понять, что не хочет разговаривать. Я откидываюсь на спинку кресла и слушаю Фила Коллинза, исполняющего «Еще один день в раю».
Я впервые увидел Элизу в середине восьмидесятых в отвратительной комнате для встреч детского дома в Брентфорде. Меня тогда только что приняли на должность начинающего клинического психолога в департамент здравоохранения Западного Лондона.
Она вошла, села и закурила сигарету, не обращая внимания на мое присутствие. Ей было только пятнадцать, но в ее движениях уже читались текучая грация и уверенность, от которых я не мог отвести взгляд.
Облокотившись о стол и держа сигарету в нескольких дюймах от рта, она смотрела мимо меня в окно. Дым вился кольцами под ее непослушной челкой. Нос был сломан в нескольких местах, передний зуб раскрошился. Она периодически проводила языком по его неровной поверхности.
Элизу спасли из временного борделя, который находился в подвале заброшенного дома. Дверь была устроена так, что не открывалась изнутри. Ее и другую несовершеннолетнюю проститутку держали там три дня, в течение которых их насиловали десятки мужчин, искавших секса с малолетними. Судья поместил ее под опеку, но большую часть времени Элиза проводила в попытках сбежать из детского дома. Она была слишком взрослой, чтобы подыскивать ей приемную семью, и слишком молодой, чтобы жить самостоятельно.
В ту первую встречу она смотрела на меня со смесью любопытства и презрения. Она привыкла иметь дело с мужчинами. Мужчинами можно управлять.
– Сколько тебе сейчас лет, Элиза?
– Вы и сами знаете, – ответила она, указывая на папку в моих руках. – Если хотите, я подожду, пока вы прочтете. – Она издевалась надо мной.
– Где твои родители?
– Надеюсь, что умерли.
Согласно материалам дела, Элиза жила с матерью и отчимом в Лидсе, откуда и убежала сразу после четырнадцатого дня рождения.
Большинство ее ответов были краткими: зачем произносить два слова, если можно обойтись одним? Она притворялась самоуверенной и безразличной, но я знал, что ей больно. Через какое-то время мне удалось задеть ее за живое.
– Как, черт возьми, вы можете так мало знать? – завопила она, сверкая глазами от возмущения.
Настало время рискнуть.
– Ты думаешь, что ты женщина, да? Думаешь, что можешь манипулировать мужчинами вроде меня? Что ж, ты ошибаешься. Я не ходячая пятифунтовая банкнота с желанием быстро перепихнуться на заднем дворе. Не отнимай у меня времени. У меня есть дела поважнее.
В глазах девушки вспыхнул гнев, но тут же они затуманились. Она расплакалась. Впервые она вела себя соответственно своему возрасту. Полился рассказ, прерываемый всхлипами.
Ее отчим, удачливый бизнесмен в Лидсе, сколотил солидное состояние, покупая и перепродавая квартиры. Он был настоящей находкой для матери-одиночки, какой была мама Элизы. Они смогли перебраться из муниципальной квартирки в приличный дом с садом. У Элизы была отдельная комната. Она ходила в школу.
Ей было двенадцать, когда однажды ночью отчим зашел в ее комнату. «Этим занимаются взрослые», – сказал он, закидывая ее ноги себе на плечи и зажимая ей рот рукой.
– После этого он хорошо со мной обращался, – рассказывала она. – Покупал мне одежду и косметику.
Это продолжалось два года, пока Элиза не забеременела. Мать обозвала ее потаскухой и потребовала назвать имя отца ребенка. Она возвышалась над ней, ожидая ответа, а Элиза смотрела на отчима, стоявшего на пороге. Он провел рукой по горлу.
Она сбежала. В кармане школьного жакета у нее был листок с названием клиники абортов в Южном Лондоне. В больнице она познакомилась с медсестрой лет сорока. Ее звали Ширли, у нее было доброе лицо, и Элиза согласилась, когда та предложила пожить у нее в период восстановления.
– Продолжай носить школьную форму.
– Почему?
– Это может пригодиться.
Ширли заменяла мать полудюжине девочек-подростков, и все они любили ее. С ней они чувствовали себя в безопасности.
– Ее сын был настоящий придурок, – говорила Элиза. – Он спал с ружьем под кроватью и думал, что может переспать с любой из нас. Болван! Когда Ширли впервые повела меня на работу, она говорила: «Вперед, ты можешь это сделать». Я стояла на Бейсуотер-роуд в школьной форме. «Не волнуйся, просто спроси у них, не нужна ли им девочка», – сказала она. Я не хотела разочаровывать Ширли. Я знала, что она рассердится.
В следующий раз, когда она вывела меня, я кое-что сделала руками, но не смогла заняться сексом. Не знаю почему. Привыкала три месяца. Я выросла из формы, но Ширли сказала, что мои ножки в ней хорошо смотрятся. Я была ее «золотым горшком».
Элиза не называла клиентами мужчин, с которыми спала. Ей было противно предполагать, что они незаконно тратят деньги. Она была честной. И не относилась к ним с презрением, хотя многие из них изменяли женам, невестам и подругам. Это был просто бизнес, нехитрая коммерческая операция: ей было что продать, а они хотели купить.
Проходили месяцы, и Элиза стала менее чувствительной. Теперь у нее была новая семья. Но однажды сутенер-конкурент забрал ее с улицы. Он сказал, что она нужна ему для одноразовой работы, а потом запер ее в подвале дома, а сам стоял в дверях и собирал деньги с очереди желающих. Поток мужчин с разным цветом кожи тек по ее телу и проникал внутрь.
– Они называли меня «маленькой секс-игрушкой», – сказала она, загасив очередную сигарету.
– И вот ты здесь.
– И никто не знает, что со мной делать.
– А что ты хочешь делать?
– Хочу, чтобы меня оставили в покое.
6
Главный закон Национальной службы здравоохранения гласит, что сухое дерево не тонет. Это часть нашей культуры. Если кто-то некомпетентен или труден в общении, его скорее продвинут по службе, нежели уволят.
Дежурный надзиратель в морге Вестминстера – лысый толстячок с отвисшей челюстью. Он мгновенно проникается ко мне неприязнью.
– Кто велел вам сюда прийти?
– Я должен встретиться с инспектором Руизом.
– Меня не предупреждали. Никто не назначал никаких встреч.
– Я могу его здесь подождать?
– Нет. Только родственникам покойного разрешается находиться в комнате ожидания.
– А где можно подождать?
– На улице.
Я чувствую кисловатый запах, исходящий от него, и замечаю пятна у него под мышками. Возможно, он проработал всю ночь и теперь остался сверхурочно. Он устал и раздражен. Обычно я испытываю в отношении работающих посменно такое же чувство, как к одиноким людям и толстым девочкам, которых никогда не приглашают танцевать. Паршивая это, должно быть, работа – надзирать за мертвецами.
Я хочу продолжить разговор с дежурным, когда приезжает Руиз. Надзиратель опять заводит свою волынку. Руиз наклоняется через стол и берет телефонную трубку:
– Слушай ты, недоносок! Снаружи стоят с десяток машин с истекшим сроком парковки. Твои коллеги будут тебе чрезвычайно признательны, если их сцапают.
Спустя несколько минут я иду за Руизом по крашеному цементному полу узкого коридора с голыми лампочками на потолке. Мы то и дело минуем двери с заиндевевшими стеклами. Одна из них открыта. Я заглядываю внутрь и вижу стол из нержавеющей стали с канавкой посредине и сливом. С потолка свисают галогенные лампы и входы микрофонов.
Далее по коридору мы натыкаемся на трех лаборантов в зеленой медицинской форме, стоящих около кофейного аппарата. Ни один из них даже не поднимает на нас глаз.
Руиз идет быстро и говорит медленно:
– Тело было обнаружено в одиннадцать ноль-ноль в воскресенье утром, закопанное в неглубокую яму. За пятнадцать минут до этого поступил анонимный звонок с телефонного автомата в четверти мили оттуда. Звонивший утверждал, что его собака вырыла из земли кисть человеческой руки.
Мы проходим сквозь двойные двери из оргстекла и уворачиваемся от тележки, которую катит служащий. Белая клеенка накрывает то, что, как я понимаю, является трупом. Там, где должна быть грудь, качается ящик с пробирками, заполненными кровью и мочой.
Мы подходим к приемной с большой стеклянной дверью. Руиз стучит по стеклу, и сидящая за столом оператор открывает автоматический замок. У нее высветленные волосы, отросшие у корней, и брови, выщипанные до толщины зубной нити. Вдоль стен стоят каталоги и висят белые доски. На противоположной стороне – большая дверь из нержавейки с надписью «Служебное помещение».
Внезапно в голове моей всплывает воспоминание времен практики, когда я упал в обморок на нашем первом занятии в морге. Когда я очнулся, кто-то держал у меня под носом нашатырь. Тогда преподаватель выбрал меня, чтобы продемонстрировать классу, как ввести 150-миллиметровую иглу в печень и взять анализ на биопсию.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45


А-П

П-Я