Качество супер, суперская цена 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Я спокойно выслушал эту лекцию, произнесенную даже с некоторым раздражением, и в конце сказал самым мирным тоном:
– Успокойтесь, Карличек! Я уже приготовил Ленку вопросы, вытекающие из нашего предыдущего расследования. А исходя из этого Ленка следует допрашивать только как свидетеля.
Лично мне Ярослав Ленк был симпатичен. Но я заглушил свои добрые чувства и, дружески беседуя с ним, расставлял ему ловушки.
Я понимал, что если на 286-м километре он спокойно взирал на действия преступников, то уже одно это делало его виновным. Но только в том случае, если тогда действительно что-то происходило, а тут требовались доказательства.
Глядя на Ленка, трудно было сомневаться, что совесть у него чиста. Посещения Гелены Дворской явно вливали в него бодрость. На похудевшем лице появилась улыбка, пока еще слабая и неуверенная.
– Мне уже лучше, – говорил он, – но я не чувствую своих ног. Словно их вообще у меня нет. Может, я так и останусь навсегда калекой?
Это единственное, что его действительно беспокоило. Врачи утверждали, что дальнейшее лечение, особенно физические упражнения, все исправит. Но Ленк не мог избавиться от своих страхов.
– Мы с Геленой любим друг друга, – сказал он мне с мужской откровенностью, – но с ее стороны это была бы просто жертва, если бы она согласилась стать моей женой. Из сочувствия и благородства не скроишь нормальной семейной жизни, и это очень скоро стало бы ясно. Из моей женитьбы ничего хорошего не получится.
Карличека я в больницу с собой не брал, и для него настали каникулы. Да он и сам не слишком стремился познакомиться с Ленком. В последнее время он выглядел немного усталым, и его шерлокхолмсовское рвение слегка угасло. Я решил, что надо дать ему возможность немного встряхнуться.
– Послушайте, – сказал я как-то Гелене Дворской, – вы уже говорили со своим женихом по поводу ваших совместных сбережений?
Она, разумеется, поняла, что я имею в виду.
– Нет, не говорила, – ответила она спокойно. – Еслп он не скажет об этом сам, я и не заикнусь. Не меньше тридцати тысяч крон досталось ему в наследство от матери, это его личная собственность. Он, наверно, дал их в долг кому-то, кто оказался в стесненных обстоятельствах.
– И их начали ему возвращать, – добавил я.
Я довольно легко завел разговор с Ярославом Ленком об этих общих сбережениях. Тут внезапно Ленк заволновался. Я уже мог ему позволить немного поволноваться.
– Так, значит, вы об этом знаете?
– Знаю даже то, о чем вы и не догадываетесь, – ответил я как можно небрежнее. – Во время вашего отсутствия некто положил на вашу книжку три тысячи крон.
– Что? – переспросил он с каким-то непонятным мне выражением лица, и его руки, лежавшие на одеяле, нервно задвигались.
– Что с ней? Вы предъявили ей улики? Но я не мог поступить иначе. Она упала передо мной на колени.
Мне пришлось сделать умное лицо.
– Вы хотите об этом рассказать?
– Должен, – сказал он и, опустив голову на высокие подушки, устремил взгляд в потолок. На лоб его набежали тревожные морщинки.
И я услышал от него следующее.
Однажды вечером к нему явилась убиравшая его квартиру привратница, к которой он испытывал большую благодарность, и, упав на колени, призналась, что в порыве отчаяния она без его ведома сняла с его книжки сорок тысяч крон. Этой суммы не хватало ее сыну, работавшему кассиром. Он, по ее словам, при выплате пенсий каким-то образом просчитался. Произошло это как раз перед ревизией, вот мать и спасла его с помощью денег Ярослава Ленка.
Ленк рассердился, но, когда перед ним со слезами на глазах, скрестив умоляюще руки, застыли в скорбной позе все трое – отец, мать и сын, – он не выдержал и разрешил считать снятые с книжки сорок тысяч просто долгом.
– Очевидно, трехтысячный вклад от первого июля – первый их взнос, – сказал Ленк, – но мне не нравится способ, каким это сделано. Я готов признать, что у них были добрые намерения, но, так как сейчас я сам не могу с ними поговорить, передайте этой женщине, что она поступила неправильно, и отберите у нее ключи от моей квартиры.
– Конечно, я могу это сделать, – ответил я, – но, откровенно говоря, ваше поведение в этом деле мне не слишком нравится.
Ленк со смущенным видом разглядывал что-то на одеяле.
– Вы не знаете, как много сделала эта женщина для моей матери, – сказал он наконец нерешительно.
– Но вы оказались на редкость чувствительным.
В этот день я злился на Ленка: ведь по его вине мы еще больше запутались в том лабиринте, из которого нам трудно было выбраться и без сберегательной книжки Ленка. Правильность операции с этими сорока тысячами расследовалась. И никто не мог нам толком объяснить, как случилось, что с одного счета сорок тысяч чудом исчезли, а на другом чудом появились.
Ленк начал опасаться, что его могут обвинить в соучастии. Он был виноват вдвойне. Как сотрудник органов безопасности, он обязан был сообщить об этом происшествии. Но тут, как нарочно, он получил приказ немедленно прибыть в двенадцать часов дня в Национальный банк. Хотя ему было приказано быть при оружии, он решил, что это связано с денежными махинациями сына привратницы. Вот почему он был так взволнован, когда пришел извиниться перед Геленой Дворской.
Явившись в банк, Ленк понял, что речь идет совсем о другом, и его сразу оставили плохие предчувствия, вернулось душевное спокойствие. Когда на его глазах пересчитывали тысячекронные купюры, он думал о своем, о том, как ему поступить в этой истории со сберкнижкой.
Я спросил его:
– Об этом вы и думали в поезде?
– Конечно, – ответил он, – наше однообразное путешествие было словно нарочно создано для этого. И перед взрывом, глядя в окно, я обдумывал, что предпринять. И я хотел…
– Все это сейчас неважно, – прервал я его. – Вы допускаете, что подобные мысли могли отвлечь ваше внимание?
– Что вы! – отрицал он. – Ведь моя задача была до смешного проста.
– А не могли бы вы, задумавшись, просто не заметить девушки на велосипеде?
– Едва ли. Я смотрел в окно и сразу бы…
– Ну ладно. Это мы уже обсудили.
История со сберегательной книжкой Ленка меня и в самом деле огорчала. Курьезная ситуация! В практике, правда, бывают случаи, когда интересы преступников перекрещиваются еще с чьими-то интересами и создают тем самым видимость неразрешимой загадки. А в нашем случае и без этой сберегательной книжки легко было свернуть на ложный путь.
Я просил вызвать ко мне эту добрую пани привратницу, чтобы немного проучить ее.
– Как вы могли так поступить? – строго выговаривал я ей. – Вы что, чересчур наивны? Надеюсь, вы не забыли, что старший лейтенант Ленк не слишком обрадовался, когда вы самовольно сняли с его книжки деньги, но эти положенные вами вновь три тысячи совсем вывели его из себя.
Она никак не могла понять, в чем ее вина. Только таращила глаза и, заикаясь, твердила, что они все работают не покладая рук, сэкономили еще четыре тысячи и она уже собиралась положить их на книжку Ленка.
– Да только посмейте! – прикрикнул я на нее. – Вы совершите еще одно преступление. Откройте свою собственную книжку и кладите на нее деньги. Вам даже будут идти проценты. Как могли ваш муж и сын позволить вам взламывать стол в чужой квартире?
– Они об этом ничего не знали. Ведь бывала там только я. А пана Ленка никогда дома нет.
Я приказал допросить по всей форме привратницу, ее мужа и сына и всем троим подписать официальное заявление, что в установленный срок они полностью выплатят Ленку все деньги. Сына привратницы наказали – понизили в должности.
Когда я вновь посетил Ленка, я показал ему это заявление. Со сроком окончательного погашения долга он согласился без слов. К этому времени он успел переговорить с Геленой, которая упрекала его только в одном: почему он сразу не доверился ей. Тут я был с ней полностью согласен. Распутав этот ложный след, я кое-что выиграл. Подозрения против Ярослава Ленка отпали сами собой. Я все больше понимал, что он человек, скорее, мягкий. И хотя он доказал, что к врагам может быть беспощаден, все же в характере его не было достаточной твердости и, уж конечно, жесткости. Вероятно, мальчишкой он не отрывал крылья бабочкам и лапки паукам, вот и теперь, фигурально выражаясь, он не оторвал пани привратнице голову за ее поступок.
Но если Ленк и занял в этом вопросе примирительную позицию, то надо надеяться, что в будущем Гелена Дворская будет удерживать его от подобных вещей.
Мы с Геленой Дворской посещали Ленка по очереди, так что скучать ему не приходилось. Я показал ему найденный в вагоне французский ключ, но это не вызвало у него никаких ассоциаций. В протоколе по этому поводу было записано следующее;
«Разводной ключ, который мне показали, мне неизвестен. Прежде я его не видел. В почтовом вагоне, насколько мне известно, его не было. У трех моих спутников я этого ключа не видел».
Тут я ему верил. Когда я сказал, для чего, собственно служил французский ключ, он стал подозревать Шрамека, но и то не с полной уверенностью.
Внезапно появилось новое доказательство правдивости его показаний.
Мы продолжали разговаривать, когда в палату вошел сотрудник, наблюдавший в приемном покое, не справляется ли кто о здоровье Ленка. Он держал в руках небольшой сверток.
– Передача для старшего лейтенанта, – сказал он.
Он знал о моем присутствии и принес сверток прямо мне. Небольшая, хорошо упакованная коробка, на ощупь довольно твердая, весом около килограмма. Адрес написан неуверенной рукой ярко-фиолетовыми чернилами, напомнившими мне записку, приложенную к букету. И действительно, на свертке стояли имена, подчеркнутые карандашом почтового служащего: Филипина Грахова и Йозефа Небушилова.
– Опять им кто-то посоветовал отправить эту посылку, – сказал я. – С вашего позволения, сначала я сам проверю, что это такое.
И я ушел со свертком под мышкой. В приемном покое я вызвал служебную машину. На улице мне несколько раз предлагали сесть в такси, но я опасался разнести его в щепки, если в свертке окажется килограмм тротилгексо-гена. Эта взрывчатка, судя по нашему опыту, действовала весьма быстро. Что, если несколько невинных розочек были посланы только для отвода глаз?
Я сел в машину, попросил включить сирену и приказал отвезти меня как можно быстрее в лабораторию. В лаборатории мы тут же просветили сверток и установили, что можем без опаски вскрыть его. Но для полной уверенности, делали это медленно и осторожно. Запахло шоколадом. Это была конфетная коробка с красиво уложенными шоколадными конфетами. Никто из нас не стал их пробовать. За конфеты сразу же принялись химики.
Я ждал почти час. Наконец мне принесли анализ. Конфеты были отравлены быстродействующим ядом. В каждой из них оказалось крошечное отверстие, сделанное, видимо, шприцем, с помощью которого их и наполнили ядом.
– Человеку достаточно только надкусить конфету, – заверил меня заведующий лабораторией. – Хотите попробовать на животных?
– Не стоит, – ответил я.
Я принялся разыскивать Карличека, у которого сейчас не было работы и который, судя по всему, не очень-то к ней и рвался. Он сидел в моем кабинете и явно безуспешно старался развеселиться, читая журнал «Дикобраз».
– Возможно, – сказал он, услышав мои новости, – конфета из этой коробки пришлась бы мне кстати.
– Это почему же? – спросил я, дернув его за ухо.
– Скучно, нет сил, – ответил он. – А жизнь, полная скуки, означает, что жизнь скучна.
– Вот совпадение, – говорю я, – я как раз и хочу избавить вас от скуки. Давайте-ка берите любое средство передвижения и отправляйтесь к Филипине Граховой и Йозефе Небушиловой. Побеседуйте с ними о коробке конфет. Возможно, они ничего и не посылали, хотя все это к нам пришло.
– Ладно, будет сделано, – с притворным недовольством сказал Карличек, положил журнал и лениво встал. – А вы не думаете, что в нашем случае действительно замешана женщина?
– Да ведь они же старухи, Карличек!
– Зато их две, – заметил Карличек, продолжая придерживаться своей странной логики. – Бегу, бегу, только хочу высказать еще одно предположение. Взрывчатка и яд говорят об опытном химике. Этим шоколадным набором пытались отравить старшего лейтенанта, опасаясь, как бы он не сказал чего-нибудь для них нежелательного. Вот еще одно неоспоримое доказательство того, что Ленк не имел никакого отношения ни к французскому ключу, ни к взрывчатке. Ни он, ни Врана. Подозрение по-прежнему лежит на бедняге Шрамеке, ибо именно он надолго задержался в том месте, где обычно проводят несколько минут. А так как Войтирж тоже выходил на остановках из вагона, то и он подозрителен. К тому же оба они работали в банке. Так вот, не было ли чего настораживающего в поведении Войтиржа и не может ли старший лейтенант это припомнить.
И старший лейтенант припомнил.
9
– Если уж говорить о ядах, – сказал он задумчиво, – то я припоминаю, что у них было два больших термоса. Стояла страшная жара. В поезде человек обычно испытывает жажду. И Войтирж со Шрамеком основательно подготовились к этой поездке. У них были бутылки с минеральной водой; Шрамек свой термос вообще не открывал, а Войтирж незадолго до взрыва хвалился черным кофе. Сначала он предложил его мне, но, когда я отказался, налил полный стакан Вране. Врана выпил и словно задремал, а Войтирж со Шрамеком завели оживленную беседу. Особенно разговорчив был Войтирж. Мне кажется, своего кофе он так и не выпил. И Шрамеку не наливал.
– Вы думаете, что вам удалось избежать опасного отравления? – спросил я.
– Меня навел на эту мысль отравленный шоколад, – ответил Ленк. – Наверно, в банде действует опытный химик. И вот еще что! Когда Войтирж предлагал мне кофе из своего термоса, Шрамек тоже держал в руках термос, но он был закрыт. Вы не могли догадаться, где находилась взрывчатка? Думаю, что в этом закрытом термосе. Видимо, так маскировали адскую машину. II от какого-то неосторожного движения термос взорвался в руках у Шрамека. Вы сами говорили, что Шрамека разнесло на куски.
Конечно, можно было принять во внимание эту фантастическую гипотезу, если стремиться найти хоть какое-то объяснение всему происшедшему.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31


А-П

П-Я