https://wodolei.ru/catalog/mebel/mojdodyr/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Татана пожелала мне спокойной ночи, а Борис лишь кивнул.
Уже заполночь я услышал их голоса и смех Татаны - они проходили по коридору. Я не мог спать: мне чудился какой-то шум в ее номере. Наконец я встал, подошел к ее двери. Она была заперта. Я позвал ее и услышал ее недовольный голос: «Что ты хочешь? Сейчас поздно!»
Злой и смущенный, я вернулся к себе. На следующий день она появилась только к обеду.
- Ты что такой надутый? Уж не ревнуешь ли?
Я тупо уставился на нее.
- Не к Борису же?
- А почему бы и не к Борису? Он не красавец, конечно, но это не значит, что он не может быть настоящим мужчиной. И вообще, я никому не принадлежу.
- А где Борис?
- Кажется, пошел погулять. Ты ведь не собираешься создавать проблемы?
- А ты собираешься, значит, сразу с двумя?
- Почему бы нет? Вы такие разные. А ты что, никогда не общался сразу с двумя?
Я встал.
- Во всяком случае, мы здесь не для этого… А как Борис к этому отнесется?
- С пониманием.
- Может, просто с благодарностью, - сказал я ехидно.
- Ну, пожалуйста, не сердись, Том. Ведь все так хорошо…
- Ладно, займись переводом, - сказал я и ушел из отеля к морю, раздумывая, не смириться ли мне.
Ночью я скова был с нею, много раз. Она попросила, чтобы я ее щипал и шлепал. Ей это так нравилось, она так стонала от удовольствия и вскрикивала, что вскоре в дверь постучал Борис. Она что-то крикнула ему по-русски, и я услышал, как он ушел.
- Он думает, ты делаешь мне больно, - пояснила она со смехом и потянула меня к себе.
Позднее, когда она уже спала, я понял, что не смогу от нее отказаться.
К несчастью, Борис, кажется, решил тоже самое.
* * *
Последующие несколько недель были трудными. Татана оказалась еще более беспорядочной в работе, чем Борис, и мне приходилось проявлять адское терпение. Борис и Татана часто обсуждали детали по-русски, и это меня раздражало. К тому же Татана работала очень медленно, а Борис все время норовил включить в текст какой-нибудь новый эпизод, компрометирующий советских вождей.
Борис совсем переменился. Он раз в неделю посещал парикмахерскую, брился по утрам и иногда вечером, постоянно благоухал дорогим одеколоном, стриг ногти. Однажды я спросил его небрежно о его отношении к Татане. «Я ее люблю», - сказал он. «Особенно люблю ее тело - это прямо инструмент любви», - последнее он сказал по-французски. Потом добавил дружелюбно: «Должен тебя предупредить, мон шер, ты не должен преследовать ее. Грузины очень независимы. Если их преследуют, они уходят в горы и их не догнать. Никто еще не подчинял Грузию на долгий срок».
Ночами, с пунктуально соблюдаемой очередностью, мы ходили к ней, и она с неизменной страстностью отдавалась нам. Я тоже влюбился, это была одинокая, неутоленная, безответная страсть, в коей я не мог признаться ни ей, ни Борису. Это была тайная болезнь, время от времени приглушаемая приступами удовольствия, за которыми следовали часы горького ожидания.
А тем временем, медленно и тяжело, личные дневники Лаврентия Павловича Берии переводились на его родной язык, далекий и непонятный, как Татана.
Семь недель ушло на перевод, и вот он лежал, аккуратно отпечатанный на старой желтой бумаге. Подошло время моего отъезда в Будапешт.
В последнюю ночь перед отъездом Татана пригласила меня к себе, хотя это была очередь Бориса.
Часть четвертая

ЗАПИСЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Москва, август 1952 г.
Сегодня Рафик сообщил неприятные новости. Хозяин собирает новые досье. Из семнадцати человек, на которых собираются досье, шестеро ведущие московские врачи, остальные близки к партийному руководству и по меньшей мере пятеро - евреи.
Особенно плохо, что дело идет не так, как обычно. Старик поручил его Игнатьеву, и я не контролирую ситуацию.
Раньше я бы тут же задал Хозяину кое-какие вопросы, но что-то подсказывает мне пока не соваться в это дело. Хозяин становится непредсказуемым и невыносимым, как в прошлый раз в Кунцево. Как всегда отпускал злые замечания - вначале в адрес Молотова, а к утру принялся вдруг за меня. Прежде такого не случалось.
Он говорил об Израиле - этом «сионистском гнезде», которое устроили американцы у нас под носом.
- Конечно, кое-кто может не замечать этой опасности, кое-кто из тех, кто работал в Европейском антифашистском комитете!
Все захихикали. Но не на того напали! Я посмотрел на эту старую лису и ответил по-грузински:
- Хозяин, слава богу, что мы провели менгрельское дело, а то бы имели под носом гнездо почище!
Я думал, он взорвется, но он рассмеялся и сказал:
- Висельник прав! И, как всегда, начеку и, пожалуй, поумнее многих будет! - При этом дружески ткнул меня в бок.
Как они вспыхнули ненавистью! Ведь только я могу перечить Хозяину, и ему это даже нравится.
Москва, сентябрь 1952 г.
Стоит жара, настроение неважное, нервы не в порядке. Мой врач, обеспокоенный разговорами о новом деле, считает, что я много пью и прописал мне диету.
Нина и Сергей все еще в Сочи. Лучше им не появляться в Москве. Дело Игнатьева с евреями-врачами еще не развернулось, но я решил поговорить о них с Хрущевым, так как он хорошо знаком с Игнатьевым.
Вчера ехал в паккарде на Малую Никитскую. Застряли у Арбата. Движение остановилось: пропускали группу молодых девушек - очень хорошеньких, одетых одинаково в короткие платья. Рафик, заметив мою реакцию, пояснил, что это учащиеся балетной школы при Большом театре.
Мне особенно приглянулась одна: высокая, со смуглой кожей, нос с легкой горбинкой, характерной для менгрелов. Я не мог этого упустить и отдал Рафику соответствующие распоряжения.
Через час он уже сообщил мне, что девушка - грузинка из Зугдиди. Отец - школьный учитель. Ей двенадцать лет, хотя выглядит старше.
Рафик воспринял дальнейшие распоряжения без особого энтузиазма, но как всегда все подготовил. Обед, сервировали на двоих в маленькой комнате наверху, где стоял французский диван.
Рафик привез ее в 7 часов. Ее звали Татана, это имя ей шло. На ней было простое белое платье, не скрывавшее юные грудки, волосы заплетены в две толстые косы и распущены по спине.
Она была спокойна, вежлива, и у меня поднялось, настроение. Ей было приятно встретиться со мной (Рафик представил ей меня как работника Министерства культуры).
Ей очень понравился мой дом - я ей показал кое-что, а затем привел в комнату наверху. Предложил ей соку, в который положил пару таблеток снотворного. Показывал ей мой суперсовременный «Грюндиг» и фонотеку, которая ее просто потрясла. Вскоре мы весело болтали, потом я поставил музыку Чайковского, Бородина, Рахманинова.
Она слушала внимательно, как на уроке. Я ей предложил вина, она его выпила только после моих неоднократных настояний. За обедом она сказала, что мечтает быть настоящей балериной, я пообещал устроить ей встречу с Улановой, и она пришла в восторг. Ее энтузиазм, ее красота и юная свежесть волновали меня. Я вспомнил подержанных потаскушек, с которыми в открытую развлекался Абакумов. В сравнении с ними Татана была чистым ангелом.
Когда мы ели шоколад, ее сморило, я снова поставил музыку, и она задремала. Я поднял ее и положил на диван, снял ей туфли, провел руками по ее бедрам - юным и нежным, и весь воспламенился. Но она внезапно проснулась и громко закричала. И тут я поменял тактику. Я стал жестоким. Зажал ей рот рукой и пригрозил, приказывая молчать. Но она визжала в истерике.
Чтобы заставить ее замолчать, я взял из комода ремень, повернул ее лицом вниз и несколько раз протянул по ягодицам. Это подействовало. Она замолкла. И только смотрела широко раскрытыми глазами.
…Потом она плакала, взахлеб, нос ее был мокрый, она вся тряслась, и мне захотелось поскорее от нее избавиться. Я ей дал вина с дозой снотворного и уложил спать.
Москва, сентябрь 1952 г.
Сегодня у меня был Хрущев. Грубый, хитрый, упрямый крестьянин, и сколько в нем амбиций! Тихо сидел в тени, а теперь объявился.
Больше всего не понравилась его самоуверенность, почти наглость. Все оттого, что близок с Игнатьевым, и Сам об этом знает и снисходит к нему.
Я сразу открыл карты. «Ты знаешь, что это направлено против евреев?» Но его трудно было расколоть, он был уклончив, сказал, что расследование не должно дискриминировать по национальному признаку. Он, конечно, знает, в чем дело, но он на стороне Хозяина и будет молчать.
Потом обедал с Надорайя, и мы напились. Потом случилась неприятность из-за этой грузинки из балетной школы. Ее отец прибыл из Грузии - высокий, подтянутый, как офицер царской армии. Я сразу понял, что с ним будет трудно сладить. Он был в ярости и ничего не боялся.
Я сделал обычное предложение - пенсия в пять тысяч рублей и дача на Черном море. И, конечно, благополучная карьера для Татаны. Он выслушал меня с холодным презрением и разразился бранью. Меня затрясло от этого упрямства и наглости. Я сказал, что ему даром не пройдет оскорбление такого человека, как я. Подоспевший на крики Надорайя схватил его, и тут я заметил, что вместо одной ноги у него протез, но я этому дураку не сочувствовал. Я хотел прикончить его сам. Взял пистолет. Надорайя велел ему стать лицом к стене. Он уже не кричал, вновь стоял с гордым видом. Надорайя ударил его в живот. Ни звука. И только когда он пнул его в пах, тот заскулил. Я выстрелил дважды з голову, и тогда он упал, заливаясь кровью, но долго не умирал.
После этого я еще выпил коньяка. Надорайя занялся трупом. Вначале я хотел закончить дело и с Татаной, но подумал, что она вряд ли знала, с кем имела дело, и решил ее не трогать.
* * *
Свидетельство Мэлори
На следующий день я уже был на австро-венгерской границе. У меня была виза на тридцать дней, и десять стодолларовых купюр лежали в моем нагрудном кармане. Таможенник лениво заглянул в мой ситроен и махнул рукой.
В Будапеште я без труда нашел отель «Интерконтиненталь», где Борис заказал мне номер и где была назначена моя встреча с Ласло Ласловым.
Поднявшись в номер, я принял ванну, побрился. Через полчаса я уже был в баре и без труда узнал Ласло, хотя там было много народу.
Это был худой человек с глазами, которые Борис называл «глазами каторжника» - глубоко запавшие, с мешками под ними, с зубами, похожими на клавиатуру пианино. Костюм сидел на нем мешковато, будто сшит был на человека потолще. Он сидел за отдельным столиком, перед ним стояла бутылка водки. Я представился, и он мгновенно преобразился: глаза ожили и засияли, он крепко сжал мою руку и позвал официанта.
Я пояснил, что не пью, на что он заметил, что многие из его друзей попортили себе печень в Красной Армии или на партийных банкетах. Он быстро говорил о Борисе, о восстании 1956 года, о мировой литературе. Спохватились лишь тогда, когда бутылка уже почти опустела и заговорили о деле.
- Тысячу долларов сейчас же и еще 10 тысяч после опубликования книги, - сказал я.
- Дорогой друг, деньги меня не интересуют. Важна сама книга. Борис в письме объяснил, что это не просто книга, которая была написана за пределами Венгрии, в России, например. И, вероятно, она не понравится кое-кому в Москве?
Я рассказал ему все, включая и те сюжеты о нынешних советских лидерах, которые Борис ввел в книгу вопреки моим советам, и пока я рассказывал, Ласло все время улыбался.
- Хорошо, вот это хорошо, - сказал он. - Пусть, эти мясники поплатятся за свои дела.
Я объяснил, что требовалось от него: письменное свидетельство, в деталях представляющее, как рукопись была вывезена из России. Ему не требовалось четко указывать, кто дал ему рукопись - американский издатель, даже если заплатить 3 миллиона, вынужден будет кое в чем уступить. Важно было убедительно представить технику дела.
Ласло, кажется, был вполне доволен. Он не был пьян от выпитого, и мы перебрались из бара в ресторан, полный молодежи - длинноволосых юношей и девушек в мини и кофтах домашней вязки. Все были веселы и раскованы.
- Не думайте, что так было всегда, - сказал Ласло, будто прочитав мои мысли. - Свобода вещь драгоценная и отпускать ее надо порциями. Сегодня нам такую порцию отпустили, а завтра в Москве могут решить отпустить ее Польше или, скажем, Чехословакии. Ниточки в руках у Москвы, а мы марионетки, управляемые при помощи этих ниток.
Я боялся, как бы он не впал в мрачное настроение под влиянием выпитого и вновь заговорил о деле:
- Ласло, подумайте хорошенько, ведь вы рискуете.
Он пожал плечами:
- Я уже стар. Жена моя умерла. Сын в Америке. Так что мне уже все равно.
- Ну ладно. Давайте немного развлечемся. Сегодня большой вечер в «Дьюна». Там будет полно журналистов. И фотографов. Вы рискнете сфотографироваться со мной?
Он только рассмеялся в ответ. Мы договорились встретиться в «Дьюна» полвосьмого. Я заплатил по счету, он крепко пожал мне руку и твердой походкой вышел на улицу.
* * *
Около семи часов Шон Фланаган появился в «Дьюна». Все замерли - эффект, производимый знаменитостью. Потом его начали приветствовать. За ним следовал его телохранитель, темнокожий Чингро.
Фланаган прошел по залу, опытным глазом окидывая присутствующих. Те жадно ловили его взор, и каждый жаждал быть узнанным. Вдруг он устремил взгляд на меня. Он был высоким, его выгоревшие на солнце светлые волосы были стянуты в пучок золотым кольцом сзади на шее, и оттого он выглядел как пират.
Я улыбнулся ему, пытаясь не выказать удивления. Ему поднесли кружку пива, и он взял ее в руку.
- Относительно вашей последней книги, Мэлори, - мне она понравилась. Вы, конечно, уже продали право на экранизацию книги? - сказал он.
- Нет.
- Нет?! Тогда давайте это обсудим. Я сегодня даю вечер, присоединяйтесь.
Я взглянул на часы.
- У меня встреча с моим венгерским другом. Он провел несколько лет за решеткой, а теперь пишет стихи. Хотите с ним познакомиться?
- Конечно. Переговорите с моим секретарем. - Он встал и помахал мужчине у двери.
- Он организует вам пропуск - нам приходится быть осторожными.
Я подошел к секретарю.
- Мистер Уолтерс?
Он кивнул. Я объяснил, кто я и что мне нужно.
- Вы говорите, мистер Фланаган дал разрешение? - Он был американцем, и его речь была спокойна и грамотна. - Он мне о вас ничего не говорил, - добавил он.
- Он нас пригласил, - уверил я его.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21


А-П

П-Я